Чтение онлайн

труппы.

Прошлым вечером, на балу. Снаружи к окнам прильнули

рожи лакеев, стоящих во дворе на холоде и пожирающих гла

зами веселье и буйную радость танца, — чудовищный и грубый

образ народа, который наслаждается вприглядку. <...>

Бальзамирование тела г-на Морине в Ницце. — Его зять на

ходит, что покойник как-то вытянулся в длину — тот был очень

мал ростом; бальзамировщик замечает очень спокойно: «О су

дарь, это всегда вытягивает!» Потом берет покойника за нос,

отгибает кончик в стороны, чтоб показать его эластичность.

В связи с этим кошмар: видел множество голов, у которых носы

медленно возвращаются в прежнее положение. < . . . >

110

Париж, 12 октября 1856 года.

< . . . > Сегодня я написал Шоллю:

«Читаю Вас и счастлив тем, что читаю Вас, что могу об

щаться с Вами, с Вашим умом, который люблю так же, как и

Ваше сердце, — от всего сердца.

Где-то Вы теперь? В Генте? Колесите по Бельгии? Кажется,

у Вас рабочее настроение. Тем лучше. Смело беритесь за что-

нибудь крупное, забудьте обо всем, взяв в руки перо, создайте

себе чудесный сад воображения, выбросьте из жизни все, что мо

жет Вам помешать, и живите в романе, который Вы непременно

напишете. Мне думается, на то воля провидения, что мы не по

хожи на всех других, что, больные, измученные, отмеченные

проклятием, мы умеем стать выше обстоятельств и событий,

умеем мечтать и строить призрачный дворец из музыки и слов

и населять его летучими мыслями... Но дьявол и сюда находит

дорогу!

Знаете, откуда мы приехали? Из двадцатидневного счастья,

полного счастья, сладко убаюкивающего, не знающего ни од

ного томительного часа, — счастья, после которого, если слу

шаться разума, надо бросить свой перстень в море *, — только

кто же его бросает? Вокруг — вся прелесть природы: деревья,

вода, лужайки, где бродят коровы, синева неба, и все, сколько

может охватить взгляд, полно жизни. Дом, большой и простор

ный, царственно буржуазный; прекрасный распорядок, жизнь

без шума, без принудительности. Старики, которые не ворчат

и поощрительно радуются вашей молодости; беседы в обще

стве, интимные, за закрытыми дверями, с очаровательными со

беседниками, понимающими вас с полуслова, родственными вам

по своим вкусам в самых разнообразных областях; молодая

девушка, юноша, полный женской грации, — после вас это, не

сомненно, лучший из наших друзей. В воздухе разлито что-то

нежное, веселое, трепетное, наполняющее ваше сердце ленивой

и светлой радостью. Словом, лучший отдых, спокойный и уют

ный рай, где Петрюс исцелился бы от ликантропии * и где Ваши

покорные слуги вылечились от скуки... до завтра.

Подумать только, кто увез нас обедать в Мулен-Руж нака

нуне отъезда? Асселин, миллионер. Он до сих пор сбит с толку,

ошеломлен своей неожиданно привалившей удачей, ощу

пывает, оглаживает ее со всех сторон, звенит монетами, чтоб

убедиться в их реальности, и, словно пораженный громом, еще

не совсем очнувшись, покусывает для верности банкноты, чтоб

еще и еще раз прикоснуться к этой сбывшейся мечте. Право,

111

чего не случается на свете; я вспоминаю, как однажды вечером

Асселин захлебываясь перечислял все то, что ему хотелось бы

иметь: здесь были хрусталь, саксонское белье, свечи, шелк, —

короче, все, что радует взгляд и утонченный вкус. И вот теперь

все это у него есть, он купается в этих нежданно сбывшихся

надеждах. Вообразите изумление кредиторов!»

14 октября.

Лучшие из восьми моих «Новых портретов» * отвергнуты

на прошлой неделе в «Ассамбле насьональ» — «ввиду их не

пристойности».

Сегодня они отвергнуты в «Газетт де Пари», «ввиду их рас

тянутости». — Итак, подобным вещам не находится места в га

зете!

Когда мы, грустные и злые, бродили по Бульварам, пере

живая это, и глазели на все витрины подряд, вплоть до вы

ставки ботинок, будто изголодавшись по развлечениям, — на

плечо нам опустилась рука. Это был Банвиль. Разговариваем о

«Прекрасном Леандре» *, потом о г-не де Бофоре, директоре

Водевиля. Банвиль рассказывает о его новом пунктике — ув

лечении литературными пьесами. «Не найдется ли у вас чего-

нибудь для него?» И вот договариваемся, что нас представят

послезавтра, когда мы принесем один акт пьесы «Франты и

щеголихи» *, которую написали после «Истории Директории».

Опять от надежды к надежде, снова воспрянуть и снова разо

чароваться... Такова жизнь! Грустно! < . . . >

16 октября.

Серые, почти черные дни. Отказы, поражения одолевают

нас справа и слева, сверху и снизу. Сокровищ, материалов по

новой истории полны руки, — но никакой поддержки, хоть бы

легкое веяние интереса со стороны публики, чтобы надуть

наш парус! Публика мертва!

Философское обозрение жизни, отказ от всяких покровов,

как, например, в наших «Четырех ужинах» *, — все это отвер

гается! Сколько усилий и удач, не приводящих ни к чему! Изда

тель все еще не решается печатать нас после наших двух томов

истории. И в воздухе не чувствуется битвы *, того порохового

дыма литературной или политической борьбы, который так

пьянит и придает сил. Даже молодые люди только делают дела

в литературе, занимаются ее производством. Искусство? Да кто