Чтение онлайн

принимает каких-нибудь заурядных людишек, потчуя их сиро

пом из крыжовника, в то время как муж ее в ближайшем кабаке

дует пиво целыми кружками.

Заведя речь о писателях, он говорит, что Сеар — это голый

разум, а Гюисманс всего лишь аппарат, регистрирующий ощу

щения *. <...>

Воскресенье, 13 февраля.

Любопытное совпадение: я вывожу в моем романе бирже

вика, наделив его фамилией Жакмен, взятой из какого-то ката

лога торгов XVIII века и принадлежавшей ювелиру короля Лю

довика XV. И вот сегодня г-н Пуассон, биржевой маклер, лю

безно согласившийся прослушать написанный мною отрывок и

указать на ляпсусы, которые я, как человек мало знакомый с

делами Биржи, мог допустить, замечает мне:

— И вы выводите его под настоящим именем?

— Как так?

— Да здесь не только имя... Он дан весь целиком. Его гру

бость... его напористость в делах и азартный темперамент повы

шателя...

Оказывается, сам того не ведая, я дал живой портрет бирже

вика, скончавшегося полтора года тому назад, притом под его

настоящей фамилией. < . . . >

Пятница, 18 февраля.

<...> В будущие времена, в века, когда искусство станет

достоянием всего народа, обнаружится один страшный изъян в

285

творчестве Золя и Доде — они полностью лишены понимания

искусства, великого и малого, пластического и прикладного.

Вторник, 1 марта.

< . . . > Валлес нянчится со своей озлобленностью, лелеет и

холит ее, разжигает ее, никогда не расстается с ней, поддер

живает ее кипение, понимая, что без нее он уподобится тенору,

утратившему свое нижнее до.

Да, скажем прямо, когда вы пристраиваетесь к чистому ли

сту бумаги с мыслью еще неясной, зыбкой, расплывчатой, а вам

предстоит покрыть этот чистый лист черными закорючками, ко

торые дадут кристаллизацию — точную, логичную, незыбле

мую — той туманности, что клубится в вашей голове, эти пер

вые часы работы поистине тягостны, поистине мучительны.

Суббота, 12 марта.

<...> Вольтер очень остроумен, но это остроумие старухи

XVIII века; никогда не блеснет у него мысль, в какой-то мере

родственная мысли Паскаля, мысли Бэкона или другого вели

кого философа.

Вторник, 16 марта.

<...> «Бувар и Пекюше» — странный замысел! В течение

пяти-шести лет усердно собирать все глупости, какие попа

даются в книгах, чтобы создать из них свою книгу.

Среда, 6 апреля.

У Ниттиса я читаю начало моей «Актрисы Фостен» в присут

ствии супругов Золя, Доде, Эредиа, Шарпантье и молодых писа-

телей-реалистов. Я сильно удивлен: зарисовки с натуры, главы

документированные, построенные на пристальном изучении

жизни, почему-то не доходят. Зато страницы голого вымысла, на

мой взгляд не особенно удавшиеся, захватывают маленькое

общество. Золя решил даже, что грек Анастазиадис взят мной

из жизни. <...>

Вторник, 12 апреля.

Сегодня я, плача, как ребенок, сочинял для «Актрисы Фо

стен» письмо Бланшерона перед самоубийством; но ударит ли

оно по нервам читателя так, как ударило по моим? <...>

286

Воскресенье, 15 мая.

Хотя я сам писатель совсем иного склада, однако наиболее

любимые мною современные авторы — это Генрих Гейне и Эд

гар По. В сравнении с их мощным воображением, у нас у

всех воображение коммивояжеров. <...>

Любопытные акварели у Гюстава Моро, — акварели юве-

лира-поэта, тускло поблескивающие краской, словно патиной

сокровищ «Тысячи и одной ночи».

Воскресенье, 22 мая.

Сегодня вечером в загородных садах царит веселье, и мне не

вольно вспоминаются былые воскресенья, когда брат был еще

жив.

Вторник, 31 мая.

<...> О, как трудно дается мне теперь композиция романа!

На двенадцать рабочих часов у меня приходится лишь три часа

полноценных. Ленивое утро, занятое курением, отправкой сроч

ных писем, корректурой, — только затем я берусь за свой план,

переворачиваю его, то так, то этак, раскладывая листки по столу.

После второго завтрака и долгого курения бумага покрывается

нескладными фразами, все как-то не клеится, злишься на самого

себя, появляется малодушное желание бросить все это.

Наконец, часам к четырем, втягиваешься в работу, картины

и мысли теснятся в сознании, образы персонажей вырисовы

ваются, фразы без усилия льются из-под пера до самого обеда,

до семи часов вечера. Но так оно получается при условии, что

мне не надо никуда идти и работе не будут мешать мысли о

переодевании, о приведении себя в порядок. Затем часов до

одиннадцати я пересматриваю сделанный отрывок — черкаю,

подчищаю, подправляю, редактирую и обкуриваю его бесчислен

ным множеством сигарет.

Среда, 8 июня.

Улицы Парижа с их беспорядочным, суетливым кишением

напоминают растревоженный муравейник, на который насту

пили ногой. Мое воображение пугают эти толпы, снующие взад

и вперед. Париж наших дней представляется мне одним из Ва

вилонов древности в последние дни их существования.