Чтение онлайн

полотенец в общественных банях? Неужели парижанин будет

спать в этой кровати, которая представляет собой матрас, поло

женный на надгробный камень?

В самом деле, не утратим ли мы свое национальное лицо,

не будем ли морально порабощены, не подпадем ли под еще

более тяжкое иго, нежели иго чужеземного завоевания, в наше

время, когда во Франции нет места ни для какой литературы,

кроме московской, скандинавской, итальянской, а может быть,

вскоре еще и португальской; когда во Франции, видимо, нет

места ни для какой другой мебели, кроме англосаксонской или

голлландской?

Нет! Нет! Это будущая меблировка Франции? Нет! Нет!

Выходя с этой выставки, я не мог удержаться и повторял

на улице во весь голос: «Бред... бред уродства», — и какой-то

молодой человек, приблизившись, спросил: «Вы что-то сказали,

сударь?»

ГОД 1 8 9 6

Четверг, 9 января.

Приходил Антуан; он говорит, что в Водевиле явно соби

раются в ближайшее время взяться за постановку «Манетты

Саломон»; потом, пустившись в откровенность, он клянется,

что оба директора только притворяются, будто не ладят друг

с другом, а на самом деле отлично спелись и вместе обделы

вают свои темные делишки, что Режан забрала такую власть

в театре, что ни одна фигурантка не смеет без ее разрешения

даже украсить волосы голубой лентой.

Заметив в одной из разложенных на столе газет объявление

о предстоящих гастролях Дузе во Франции, он восклицает, что

это необыкновенная артистка, что своим успехом она прегра

дила Саре Бернар все пути в Европу и той не осталось теперь

ничего другого, как совершать турне по экзотическим странам,

что только одной Дузе по плечу роль Фостен и, наконец, что

в этой женщине есть что-то от Декле с ее трогательной, наив

ной непосредственностью, которая сочетается со вспышками

темперамента, достойного Сары Бернар или Муне.

Уходя, он дает мне понять, что не пройдет и двух-трех лет,

как он станет директором Одеона. < . . . >

Четверг, 23 января.

<...> Вечером у Доде беседуем об эпидемии восхищения

Верленом, о фанатизме нынешнего молодого поколения, кото

рое готово провозгласить его первым поэтом века. Кто-то рас

сказывает о последней причуде Верлена: выкрасить все в своей

лачуге под золото — все, даже звонок.

623

Роденбах вспоминает, что недавно при нем Верлен пере

дал какие-то свои стихотворения Ванье, и последний спросил,

как будет называться сборник. «Посмертная книга»! — ответил

Верлен. И Роденбах добавляет: «Это его собственная судьба

говорила его голосом» *.

Пятница, 24 января.

< . . . > Жизнь, заполненная правкой корректуры «Хокусаи»,

ведением «Дневника», перечитыванием и правкой «Манетты

Саломон», поднимает меня над обыденным существованием и

погружает в какую-то лихорадку, не лишенную своей прелести.

Четверг, 30 января.

Сегодня, готовя литографию с моего портрета, Каррьер

говорил: «Своим ремеслом я овладел только с той минуты, как

сделал открытие, что контур любой вещи — это кривая линия,

ни в коем случае не прямая». И, рисуя на листке бумаги руку,

он добавляет: «Видите, тут должна быть такая же волнистая

линия, как если бы вы рисовали растение... И точно так же

нужно рисовать женщину, горизонт, — все, что угодно». <...>

Вторник, 4 февраля.

В сегодняшнем номере «Фигаро» г-н Эмиль Бэрр обращает

внимание публики на наскоки Бинга в «Ревю Бланш».

У меня сегодня завтракают супруги Мирбо.

Мирбо говорит о Родене, который будто бы преодолел физи

ческий и душевный упадок последних лет, снова принялся за

работу и создает совершенно необыкновенные вещи. И Мирбо

описывает, как скульптор показывал ему свои старые работы

и, видя, что Мирбо молчит, сказал: «Вы находите, что это хо

рошо, правда? А я нахожу, что это отвратительно!» Сейчас он,

по словам Мирбо, стал зачинателем новой школы ваяния —

стремится к такой лепке, при которой форма создается игрой

света и тени. < . . . >

Вечером я чувствую необходимость ответить «Фигаро» и

пишу Роде следующее письмо:

«Милостивый государь, прошу Вас опубликовать это письмо

в ответ на вчерашнюю статью г-на Бэрра.

Мне жаль, что г-н Бинг дал себя обокрасть г-ну Исима Хан-

сюро, который, получив от него деньги за собранные в Японии

документы о Хокусаи, вместо того чтобы передать ему ру-

624

кописи, сам издал их в двух книгах, ныне имеющихся на руках

у всех любителей японского искусства.

К сожалению, публикация этих документов давала г-ну

Хаяси, так же как и любому другому лицу, право перевести их.

Теперь же, если верить статье г-на Бинга, оказывается,

что моя книга есть не что иное, как перевод работы Исима

Хансюро. Нет, моя книга, о которой было объявлено еще в

1891 году и которая появится на следующей неделе, содержит

четыреста страниц, из них заимствованных в упомянутой

работе едва ли наберется страниц тридцать. Остальные триста

семьдесят страниц заполнены биографией Хокусаи, — кото

рую я первый взял из «Укиё-э» Кёдэна и опубликовал

еще в июне 1892 года в «Эко де Пари», — переводами много