Чтение онлайн

И вдруг все мое тело жутко передернуло. Я опустил глаза и увидел, что она взяла у меня в рот. Кошмар... Я содрогнулся, будто пронзенный холодными иглами. Ощущение такое, что на член положила разрезанную дохлую рыбину. Я подскочил, врезал ей по роже, натянул штаны на подкашивающиеся ноги и пошел к выходу.

— А мои шестьдесят долларов, ты, сволочь? — закричала она.

— А моя невинность? — отвечал я, спускаясь.

Джини Уолш получил два года программы Рокфеллера за продажу наркотиков. А это значит, что его посадили в тюрьму для джанки, и на этом программа заканчивается — камера и все с ней связанное, никаких медитаций-тренингов, ничего. Его жена попросила меня приносить ей еженедельно пять пакетиков, и я всегда приношу, хотя она сама не употребляет, а я никогда не покупаю для несидящих. Исключительно по соображениям нравственности. Но я балдею от ее аферы: то есть она пересыпает содержимое пяти пакетиков в один и на свиданках, прощаясь с Джини, вцеловывает мешочек ему в рот. Затем он должен перепрятать его к себе в жопу, поскольку перед возвращением в камеру его обыскивают голышом, начиная со рта. Проделать все необходимо быстро, ведь, запалившись, подставишь и жену. Одна проблема — протащить технику, и нужно умудриться заныкать все в заднице, невзирая на ее размеры. Лишь у одного чела во всей камере получилось пронести набор, и, чтобы им воспользоваться, ты должен отдать ему пол своего запаса. Но теперь Джини получил все необходимое от освободившегося мужика, и у него все ништяк. Мне кажется, что если бы я завис в тюрьме на два года, я бы повесился через пару недель, так как джанк необходим мне ежеминутно. Я бы с ума сошел.

В два часа пополудни в бильярдной никого с джанком, та же фигня в заведении Иззи в «Вершинах». Без паники и нервотрепки ширяемся утренней дозой. Последнее время улицы изобиловали относительно неплохим порошком, но сегодня вышло так, что взять не у кого. Тогда мы с Мэнкоулом притащились в парк и заметили сидящую на скамейке убитую жирную лесбиянку Люси, она курила и пыталась прожечь дырку в тряпке, которую она называет рубашкой, в области над соском. Спросили, у кого есть продукт. Выяснилось, что у нее был, но она все распродала, но у одного чела неподалеку, который только что приехал, имеется сильный коричневый продукт мексиканского происхождения. Мы с Джимми отошли между собой посовещаться. «Коричневый, наверное, убийственный. Помнишь, как мы последний раз брали коричневый?» — предположил Джимми. Я сомневался: «Я-то помню, но Люси — королева кидал. Стоит ли рисковать, доверяясь этому челу, типа из Мексики, который, скорее всего, не бывал дальше конечной автобуса на Вашингтон-Бридж, и его коричневой субстанции. Да, она весьма экзотична, еще как экзотична, но, по-моему, больше напоминает овечьи какашки, как по-твоему? А?» Мы смотрели друг на друга секунд десять. А, впрочем, по хуй, берем. Расцепились. Если бы мы не наполовину не тормозили, не дали бы себя кинуть как последних лохов, но... о кей, четыре фасовки по пять баксов, рог favor [26] . Я отсчитал ему 20 долларов, поехали на такси до «Штабов» бахаться. Джимми уже успел, как всегда аккуратно, высыпать продукт на готовку, как я пробормотал: «Попробуй на вкус». Он ошарашено на меня глянул, будто я не в себе (дело в том, что за годы торчания на джанке пропадает всяческая паранойя и вырабатывается опасное убеждение, что тебе не могут впарить низкокачественный товар; забиваешь насчет херни типа проб на язык или «не бахать все сразу» и прочего бреда, свойственного начинающим. Спустя определенное время превращаешься в такого торчка, что на хуй все, готовишь, вмазываешься и привет, приход! А если вздуется гнойник, похожий на мяч для гольфа, или случится передоз, или окажется, что ты вколол себе в руку «Драно», пришлите мне букет цветов, какие сами выберете... лучше голубые, чтобы под цвет кожи). Вообразите себе выражение лица Мэнкоула, когда я высказал свое соображение. Но, некуда деваться, немного пересравши, он послюнявил палец и отправил децл в рот, надеясь ощутить знакомую горечь. И тут же подскочил и опрокинул емкость со всем готовящимся на пол, сопя от отвращения и взбесившись так, что глаза его сулили верную гибель всем латиносам. Я подцепил капельку из вываленной на пол кучи и ощутил вспышку странной ностальгии... начальная школа, я болен гриппом... мама принесла мне завтрак в постель: суп и, БЛЯДЬ, Овалтин! И сразу стало ясно, как божий день, что мы купили. Целых четыре фасовки. Я спросил Мэнкоула, знаком ли ему этот вкус. «Нам впарили Нестле», — всхлипнул он.

Сегодня помер главный алконавт нашего квартала Вилли Бендер. Его труп нашли на скамейке в парке прямо через дорогу от «Ведра Крови» — единственного кабака во всем Манхэттене, где ему не перестали наливать в долг. Своего рода грустный конец некой эпохи. Вилли славился тем, что мог находиться в завязке месяц или около того, а потом уходил в четырех-или пятимесячный запой, то есть уничтожал почти по две кварты неразбавленного виски в день. Пил он как лошадь. Причем имел кучу собственных заморочек. «Я вам не какой-то там синяк, — говаривал он, — мне подавай красный «Johnny Walker», или ну вас на хуй». Охуительно доброжелательный мужик, ни разу не рассердился ни с трезву, ни с пьяну. Его не напрягало квасить с нами на лавочках в парке, когда нас по малолетству не пускали в бары, любил попиздеть без занудства обычной алкашни. А жил он, между прочим, в одном из красивейших уголков парка, аккуратный зеленый палисадничек называл своей гостиной, а стоящую напротив скамейку — спальней. Если залавливал кого-нибудь на своей любимой лавочке — немилосердно прогонял, а потом начинал причитать, что у некоторых хватает наглости занимать чужую спальню. Клойстерс знал вдоль и поперек, придумывал собственные теории о том, как изменения социально-политических условий жизни влияли в разные века на французскую скульптуру. Теории эти представляли собой полнейший бред, и я, стыдно признаться, однажды ему это ляпнул. Он со мной потом неделю не разговаривал. Сегодня вечером все обитатели «Штабов» скинулись ему на венок, но вряд ли получится собрать Денег на поминки бедняги и наверняка его закопают на Поттере-Филд рядом с другими печальными бродягами ночи большого города.

Не знаю, чем эти долбанутые скоты с 16-й улицы бодяжат продукт, но меня тянет блевать после каждой вмазки. Та же херня с Марти. Ширнулся, проходят две минуты, и он бежит к толчку звать джинов. Вилли никак не поймет в чем дело, Дезмонд и Куки тоже... да им и до пизды. А кому не до пизды? Педики, торгующие неподалеку, всегда дома, у них всегда при себе, продают всего по десять пакетиков, содержимое которых не упрекнешь ни за качество, ни за количество. Высыпешь из одной фасовки и перед тобой славная белая горка. Гораздо надежнее, нежели мучиться с убогими 2-долларовыми фасовками, коих требуется двенадцать штук на одну нормальную ширку. Если бы я заморочился проранжировать точки Манхэттена, как Крейг Клэйборн проранжировал рестораны, претенденты с 16-й улицы и 7-й авеню удостоились бы четырех звездочек. Единственный минус — рвота, но, если разобраться... ничего страшного в том, что тянет блевать, нет, когда перестанешь на сей счет париться. Сейчас даже прикалывает. Я блюю по четыре раза в день, и мне стало нравиться. Зов джинов — новейшая перемена в джанковой жизни. В ближайшее время в «Life» напишут большую статью о блевании, как о супермодной феньке, и скоро среди студентиков распространится новое повальное увлечение.

Рано утром проснулся от собственного вопля. Мне приснился сон, не кошмар, а чудесный сон, который не явился бы мне и за тысячу кайфов. Я плавал в огромном бассейне, все время был под водой, хотя это неважно. По-моему, действие разворачивалось не в наше время, люди были одеты старомодно. И рядом со мной я увидел девушку. Она казалась не особо красивой, но потом, вдруг, она улыбнулась. Я почувствовал, как ее улыбка пришла ко мне, потом жаркие волны окутали меня, пронзили все тело, и на кончиках пальцев проступили цветные блики. До сих пор помню ее лицо, странное европейское лицо с жутко печальными ввалившимися глазами, словно говорящими, что она доселе ни разу не улыбалась. С минуту я обнимал ее, затем она расплакалась и убежала. Ее ждали родители. Я разглядел, что она прихрамывает. А они все вместе залезли в старую машину и поехали прочь. Я очутился на капоте машины с криком, куда ее увозят. Ее везли «домой». Они все время повторяли «дом». Я видел, как она обернулась, пока они продолжали произносить это слово, и проснулся. И весь день я знал, что где-то в моем мире живет невероятная любовь... и мне стало грустно. Мне надо рассказать, но я не могу, она принадлежит лишь мне, а для остальных это всего-навсего эротические фантазии. И я ощутил волшебную боль в венах, пытаясь во всем разобраться. Давным-давно похожие сны снились мне зимой.

Слышал от чувака, с кем много лет назад вместе играл в Бидди-Лиг, находившейся на 29-й Восточной, что мой старый кореш Герби проходит по делу об убийстве. Типа он столкнул с крыши некого типа, которого поймал, когда тот пытался смотаться с приличной суммой, данной ему на приобретение наркоты.

— Последнее время он барыжил по-крупному, — как бы между прочим сообщил мне знакомый чувак, — теперь ему пиздец.

Я расспросил его о судьбе остальной тусовки из нашего старого Бойз-Клуба. Часть плотно подсела, а часть загремела в тюрьму для несовершеннолетних на Райкере.

— А что с Бобо? — задал я новый вопрос... Вспомнил, как Бобо плевался на меня с балкона спортзала. Как только я сумел подстеречь, когда он зазевается, то разбил неоткрытую бутылку пепси ему о физиономию.

— Бобо умер, — поднял голову мой собеседник, — от передоза двумя пузырями метадона.

— Мне этот хрен с горы никогда не нравился, — хохотнул я, — он на меня плевался.

— А потом ты расхуячил ему челюсть бутылкой, — ответил чувак, подозрительно ко мне приглядываясь.

— Было дело... Стой, а ты откуда знаешь?

— Я ведь брат Бобо, — сказал он.

Теперь меня на три месяца заткнули в Исправительную колонию для несовершеннолетних на Райкер-Айленд за хранение трех фасовок героина и шприца. Прошлый раз, когда я попался, судья соизволил дать мне условный, предупредив, что во второй раз такая халява не прокатит. Оказалось, что не напиздил. Меня не тянет вести дневник, пока я здесь. Может, потом. Сейчас меня ни на что не тянет.

Сижу в Райкере. Дневник до сих пор вести не хочется, но одна мысль засела в башке и не дает покоя. Весь день с удивлением размышлял, сныкавшись в шкафчике для швабр, о том, какая чудесная идея давать ребенку «крестную мать» и «крестного отца»... и о том, кем могут быть мои крестные родители. В общем, мысль появилась безо всяких видимых причин, но мне очень хочется отсюда выбраться и узнать у матери, кто мои крестные. Мать отказалась навещать меня в заключении, так что придется подождать.

Хотя провести в заключении мне пришлось всего месяц, благодаря ходатайству директора школы, лишь вчера я покинул стены Райкер-Айленда «свободным человеком» с чувством мультяшки, собирающейся соскочить с катушки пленки. То есть сегодня я пробудился в таком месте, откуда я впервые за тридцать один день могу выйти порадоваться солнцу и асфальту по собственной воле, могу посидеть в кафешке «У грека Пита» и взять себе какой душе угодно завтрак. Заказал мясо, которое наконец-то не напоминало по вкусу кишки, вырезанные из самой дальней части тела очень больного животного. Вчера вечером «Штабы» напомнили мне замок... грязный замок. По стенам ползало множество тараканов, и мне казалось, раскрой они одновременно пасть, раздастся звук, похожий на лай ирландских волкодавов. Мэнкоул выказал мне честь, зарядив шприц «лучшим в верхнем Манхэттене джанком». Я почти отказался... настал миг, который я так страстно ждал и еще больше проклинал... но вот моя мечта передо мной, и я понял, что проклинать было несложно... куда тяжелее отказаться. Было замечательно, в приходе я погрузился в черные лужи из жужжащих неизвестного вида насекомых. Я вылез через окно спальни и несколько часов просидел на пожарной лестнице... По той простой причине, что на окне не было решетки.

Короче, я собираюсь забыть минувший месяц раз и навсегда и не будем к данной теме возвращаться. Скажу лишь, что покончено с охотниками до чужих задниц, подстерегающих жертву в душевой; скажу лишь, что свиньи-надзиратели больше не пустят мне кровь из лодыжек; скажу лишь, что больше никто не сможет повеситься одной прекрасной ночью на стене толщиной в шесть дюймов, за которой я сплю; скажу лишь, что мне не придется больше наблюдать, как всякие четырнадцатилетние пуэрториканцы выцарапывают себе на предплечье собственные инициалы заныканными для этой цели грязнущими тупыми вилками, а спустя неделю их уносят в лазарет с цветущей буйным цветом гангреной; скажу лишь, что больше на моих глазах чернокожие короли камер не подрежут маленьких пухлых еврейчиков... скажу лишь, что к концу отсидки обнаружил шкаф для швабр в конце блока, стал там прятаться от мерзкой ебли, немытых членов и жалобных взоров, научился любить тишину и скажу только, что хотя я сидел в том шкафу по четыре часа в день, на Райкер-Айленде я не сумел очиститься.

Сегодня столкнулся с Дианой Муди, рассекающей по 200-й улице походкой явной шлюхи. Я перешел через улицу ей навстречу стрельнуть монету. Она только что вернулась от какого-то чувака, обитающего в северном захолустье, где пыталась тормознуться с довольно плотной подсадкой, «принимая время от времени транки», как она заявила. Выглядела она, как всегда, потрясающе в обтягивающей белой мини и моднявых солнечных очках и, по большому счету, более собранно, чем когда нам доводилось пересекаться с тех пор, как она начала торчать пару лет назад. Я ей это сообщил, и в ответ она улыбнулась. Диана из тех, кто стал ширяться раз от разу из романтических представлений, что наркотику присуще некое фаталистское очарование, которое ставит девушек, подобных ей, выше правильных баб. То есть она устала трахаться со всеми подряд из своего квартала и искала повод оправдать перемены в себе, чтобы не казаться занудой. Она подсела через шесть месяцев после того, как придумала эту фигню насчет романтики и обнаружила, что вместо того, чтобы держаться гордо и бодро, ебет за деньги старых уродов. Мы всегда были в довольно дружеских отношениях, и она дала мне доллар, а я сказал, дескать, очень клево, что ты слезла. Добавил, что увидимся, и она пошла дальше. Я подумал, что она подсядет обратно примерно недели через две.