Чтение онлайн

Татьяна и в детстве неизменно отличалась безукоризненностью манер и почтительностью при общении за столом со взрослыми. Кроме того, она оказалась прирожденным организатором, отличалась методичностью и прагматичным складом ума и значительно превосходила в этом отношении всех остальных сестер. Неудивительно, что сестры называли ее «гувернанткой». Ольга была очень музыкальна и прекрасно играла на фортепиано. Татьяна, как и мать, была искусной рукодельницей, а кроме того, она была совершенно бескорыстна и испытывала глубокую благодарность за то, что делали для нее другие. Обнаружив как-то, что и ее няня, и мисс Игар получали плату за свои услуги, поскольку у них не было собственных средств и им было необходимо зарабатывать себе на жизнь, на следующее утро Татьяна пришла к мисс Игар, когда та была еще в постели, забралась к ней и обняла, сказав при этом: «А вот за это вам не платили» [345] .

Третья сестра, Мария, была застенчивым ребенком. Позже она страдала оттого, что была как будто посредине: и не с двумя старшими сестрами, и все-таки не со своими младшими братом и сестрой. Мать, конечно, считала ее «маленькой парой» вместе с Анастасией, но с течением времени Мария иногда ощущала, что все больше отдаляется от Анастасии и Алексея, более естественной маленькой пары. Иногда она чувствовала, что не получает любви и внимания родителей в той мере, в какой бы ей хотелось. Мария была крепкого телосложения, отчего иногда казалась неловкой, у нее была репутация неуклюжего и шумного ребенка. Но для многих, кто знал эту семью, Мария была самой красивой из всех – со здоровым, нежным цветом лица, пышными каштановыми волосами и природной «русскостью», которой не отличалась больше ни одна из ее сестер. Все замечали, как ярко, «будто фонарики», сияли ее глаза, и помнили теплоту ее улыбки [346] . Мария была не очень смышленой, но имела большие способности к живописи и рисованию.

Машка, как часто называли ее сестры, менее всего ощущала привилегированность своего положения как дочери царя. Она «могла пожать руку любому помощнику или слуге во дворце или расцеловаться с горничными или крестьянками, с которыми ей довелось встретиться. Если прислуга роняла что-нибудь, она спешила помочь поднять это» [347] . Однажды, наблюдая, как мимо окон Зимнего дворца марширует полк, она воскликнула: «Ох! Я люблю этих дорогих солдат! Мне хотелось бы перецеловать их всех!» Из всех сестер она была самая открытая и искренняя. Кроме того, Мария всегда была чрезвычайно почтительна к родителям. Маргаретта Игар полагала, что она была любимицей Николая. Его трогала ее естественная привязанность. Однажды Мария смущенно призналась, что взяла без разрешения печенье с тарелки во время чаепития. Николай по этому поводу почувствовал облегчение, поскольку ему «всегда казалось, что у нее за спиной вот-вот начнут расти крылья». Он был «рад убедиться, что она вполне земной ребенок» [348] .

При такой мягкости и покладистости Марии, очевидно, было совершенно неизбежно полное подчинение ее личности доминирующему характеру ее младшей сестры Анастасии. Младшая дочь Романовых была таким природным явлением, в чьем присутствии нельзя было оставаться равнодушным. Уже в четыре года она была «очень крепкая маленькая обезьянка, которая ничего не боится» [349] . Из всех детей в семье Настасья или Настя, как они ее называли, выглядела менее всех «русской». У нее были темно-русые волосы, голубые глаза, как у Ольги и у отца, но чертами лица она очень напоминала свою гессенскую родню, семью матери. Она совсем не была застенчива, как сестры. Напротив, Анастасия была крайне прямолинейна, даже со взрослыми. Она была самой младшей из четырех сестер, но именно к ней всегда было приковано всеобщее внимание. Анастасия обладала прекрасным чувством юмора и хорошо «умела развеселить всех и поднять всем настроение» [350] .

Как-то вскоре после рождения Алексея Маргаретта застала Анастасию за тем, что девочка ела горошек руками: «Я отругала ее, сказав очень строго, что даже новорожденные младенцы так не делают, не едят горошек руками». Она подняла на меня глаза и сказала: «Нет, делают! Они даже ногами его едят!» [351] Анастасия отказывалась делать то, что ей велят. Например, если ей приказывали не забираться куда-либо, она поступала ровно наоборот. Когда ей не разрешили есть яблоки, собранные в саду для того, чтобы запечь их на ужин в детской, Анастасия намеренно наелась этих яблок, а когда ей сделали за это выговор, совершенно не чувствовала никакого раскаяния. «Вы даже не представляете, какое это было вкусное яблоко, то, из сада», – дразнясь, сообщила она Маргаретте. Потребовалось на неделю полностью запретить ей бывать в саду, чтобы Анастасия наконец пообещала больше не есть там яблок [352] .

Все в Анастасии было противостоянием внешней воле. Она была плохой ученицей – рассеянной, невнимательной, органически неспособной усидеть на месте. Однако, несмотря на отсутствие склонности к обучению, у нее был дар общения с людьми. Когда ее наказывали за плохое поведение, девочка всегда умела отвечать за свои поступки. «Она могла заранее учесть все, чем можно поплатиться за любые свои действия, которые она хотела бы предпринять, и принимала наказание за них как солдат», – вспоминала Маргаретта Игар [353] . Однако это не мешало ей быть главной зачинщицей любых проказ. Отделывалась она при этом гораздо легче, чем сестры. Время от времени, по мере того как Анастасия подрастала, она бывала грубой и даже ожесточенной. Играя с другими детьми, могла поцарапать и схватить за волосы. Кузены и кузины из семьи Романовых, которые приезжали поиграть к ним, жаловались, что она бывала «вредной, почти злой», когда все шло не так, как ей хотелось [354] .

Идиллический образ четырех милых девочек в белых вышитых батистовых платьях с голубыми бантами в волосах совершенно не отражал те четыре очень разных личности, которые росли и развивались за закрытыми воротами Александровского дворца. К 1906 году общественное представление о сестрах Романовых окончательно сложилось под влиянием тех многочисленных официальных фотографий, которые были сделаны для удовлетворения интереса публики. Именно это поверхностное, слащавое представление о них и преобладало вплоть до начала войны [355] .

Во время беспорядков 1905 года у семьи Романовых не было другого выбора – пришлось безвылазно оставаться в Петергофе, почти что пленниками. Начальник императорской дворцовой охраны генерал Спиридович (оправившийся от ранений, полученных после недавнего покушения на него) был одним из немногих людей в императорском окружении, который имел непосредственный доступ к семье [356] . Но даже Петергоф, по мнению Спиридовича, был не совсем безопасным для императора и его семьи местом. Неудивительно поэтому, что он предпринял особые меры безопасности летом 1906 года, когда семья поднялась на борт своей яхты «Штандарт» и отправилась отдохнуть у южного побережья Финляндии между Кронштадтом и Хельсинки. Три недели императорская яхта курсировала возле гранитных шхер в районе Виролахти, с остановками на любимых островах Бьёркё, Лангинкоски, Питкэпааси и Пуккио. Службы безопасности вели тщательный поиск подозрительных элементов в районе предполагаемого прибытия «Штандарта», в качестве дополнительной меры безопасности причалы яхты постоянно менялись. Уровень официальной озабоченности возможной угрозой нападения был так высок, что яхту постоянно сопровождала эскадра из восьми кораблей императорского флота, в том числе торпедные катера, которые препятствовали приближению к яхте любых других плавсредств [357] . На борту самой яхты между тем вообще не было никакой личной охраны членов императорской семьи, которая испытывала огромное доверие к бесконечно преданным им офицерам и членам экипажа яхты. «Мы – единая семья», – отметила Александра [358] .

Дети любили «Штандарт» и знали многих из 275 матросов и офицеров ее экипажа, помнили их всех по именам. На борту яхты они чувствовали себя в безопасности, и вскоре она стала им вторым домом. Яхта «Штандарт» 420 футов (примерно 128 м) длиной была самой большой и быстрой из всех императорских яхт того времени. Кроме того, она была оснащена всеми удобствами: на яхте было электрическое освещение, паровое отопление и водопровод с горячей и холодной водой. Ее роскошные гостиные и кают-компании были обшиты панелями из красного дерева, освещены хрустальными люстрами и канделябрами. На борту была судовая церковь со своим иконостасом и столовая, где одновременно могли разместиться семьдесят два человека. Каюты царской семьи были удобными, но достаточно скромными, в своем убранстве повторяя излюбленный уютный английский стиль Нижней дачи и Александровского дворца. Посыльное судно регулярно поставляло на борт яхты вместе с почтой для Николая коробки свежих цветов из Царского Села, предназначенные для Александры, которая всегда питала страсть к свежим садовым цветам.

Сначала девочки делили маленькие тесные каюты на нижней палубе со своими горничными. Их родители считали такое расположение вполне достаточным, пока дети были еще маленькими. Но после 1912 года каждой на императорской палубе были выделены собственные каюты размером побольше, хотя даже их нельзя было сравнить с просторной каютой, предназначенной для Алексея [359] . Однако хотя девочки и любили свои небольшие каюты, как ни малы они были, но лучше всего они чувствовали себя на палубе: там было ощущение свободы, там, одетые в свои темно-синие матроски (или белые, если погода была теплая), соломенные канотье и сапожки на пуговицах, девочки могли пообщаться с офицерами, поиграть в настольные игры и даже покататься на роликах по гладкой деревянной палубе. Александра обычно была поблизости, шила, сидя в удобном плетеном кресле, или отдыхала на диване под тентом – и всегда наблюдала за детьми. Всякий раз, когда семья отплывала на яхте, каждому из детей Романовых назначался его личный телохранитель или матрос-дядька из экипажа яхты, который должен был заботиться о безопасности ребенка на море. Летом 1906 года дети поначалу немного стеснялись членов экипажа «Штандарта», но скоро они уже подружились со своими дядьками, которые готовы были часами рассказывать им истории про мореплавание или о своих домах и семьях. Андрей Деревенько был назначен дядькой Алексея, которому требовалось особое внимание. Мальчик недавно научился ходить, и приходилось неустанно присматривать за ним, как бы он не упал и не поранил себя, чтобы не допустить кровотечения. Девочки тем временем подружились с некоторыми из офицеров. Когда они сходили на берег, на прогулках они держали этих офицеров за руки или садились вместе с ними в гребные лодки и помогали грести. Часто в 8 часов утра девочек уже можно было встретить на палубе, куда они приходили, чтобы увидеть построение экипажа на утреннем торжественном поднятии флага под звуки судового оркестра, игравшего «Николаевский марш».

Экипаж, понимавший и ценивший высокую честь служить на «Штандарте», отвечал взаимной любовью четырем сестрам. Всем они казались очень милыми, как вспоминал позднее в своих мемуарах Николай Васильевич Саблин. Общение на борту яхты было настолько неформальным, что матросы обращались к сестрам по имени и отчеству, без титулов, и готовы были для них на все. Первые детские робкие знакомства выросли впоследствии в глубокую дружбу. В ту первую поездку в 1906 году Ольга очень привязалась к Николаю Саблину, а Татьяна – к его тезке и однофамильцу (но не родственнику) Николаю Васильевичу Саблину. Марии понравился Николай Вадбольский, а маленькой Анастасии, на удивление, приглянулся довольно молчаливый штурман по имени Алексей Салтанов. Она устраивала беготню с ним и с другими, оказавшимися поблизости, включая ее матроса-дядьку Бабушкина, носилась по яхте с утра до вечера, забиралась на мостик, когда никто не видел, всегда растрепанная и неуемная, а в конце дня дрыгала ногами и кричала, когда ее уносили спать. Ее флегматичная сестра Мария предпочитала менее энергичное времяпровождение на борту. Как вспоминал Саблин, «ей нравилось посидеть, почитать, закусывая сладким печеньем», отчего она полнела все больше, поэтому сестры дразнили ее «наша добрая толстая Гав-Гав» [360] .