Дневники. 1918—1919
Шрифт:
Поцелуи наши были глубоки, долго целовались, будто падали с губ ниже и ниже, и лицо, оторвавшись от нее, как у Мадонны; мне она сказала:
— Нет!
Мне казалось, я понял ее: ей хотелось вернуться к началу нашей чистой любви. И я решился... Нет! мы так не будем, святой любовью.
Она почуяла... искренность...
— Ты как ясень, — сказала она.
И вдруг стала опять меня целовать, как в награду:
— Ты — ясень.
Я оторвался, посмотрел: у нее лицо было оскорбленной Мадонны. Нет! Где она?
Через много лет осенью поздней мы с ней на том же месте: большие листья ясеня все до одного упали и засыпали рябину. Из-под листьев ясеня кровавыми пятнами выглядывают плоды рябины.
— Милая, — говорю я, — тебя не пугает, что не всю я тебя знаю и в тебе я люблю только мечту свою?
— Нет, — сказала она, — это меня теперь не пугает, я возвращаюсь к тому лучшему, что оставила тебе на сохранение.
Ночью возле ясеня собираются шарады созвездий, тихим гостем прохожу в ее комнату: она спит, лоб ее, глаза, как у Мадонны, кончик носа и губы, как у колдуньи, и рядом с нею спит ее муж. Я прохожу к себе; вскоре, не скрипнув дверью, она является — будто бы является, садится ко мне на постель и показывает картинку: поле чистое, нетронутая степь.
— Степь — это я, — говорит она, — вон, видишь, всадник проехал, вон еще показывается, вон еще, и смотри...
Она показала рукой на всадников:
— Этот уже проехал, этот проехал, этот, все проехали. Я спросил о спящем в другой комнате:
— А этот?
— Это муж.
Как будто совсем другое, и ничего не мешает.
— Муж, — сказала она.
— При чем же я тут? — сказал я.
— Ты, — сказала она, — мой первый всадник и ты последний, у тебя все мое лучшее, ты будешь свидетелем грешных земных снов чистой женщины, ты — мой тихий гость.
И стала мне рассказывать свои сны.
24 Сентября [157] . Звездно-яркая холодно-росистая ночь. В тулупах на соломе спят сторожа коммуны.
— Был мороз?
— Был, только росою обдался.
Скоро зима, но теперь все еще, когда разогреет солнце, земля живет летним чувством. И так просыпаемся с тревогой за свое решение: эта тревога — летнее чувство жизни, а решение — зимнее. И кажется, нет и не может быть никакой связи, и моя капризно-узорная мечта о кресте, боюсь, не может стать делом жизни и растает потом как сновидение, как вчерашние легкие фигуры, обступившие на небе луну.
157
24 Сентября. — В начале тетради имеется летопись жизни, которая представляет большой интерес не только с точки зрения биографии Пришвина, но и как первая попытка писателя обдумать свою жизнь в преддверии работы над автобиографическим романом «Кащеева цепь»:
«1873 год.
Я родился.
1883.
Поступил в Елецкую гимназию. 1884.
Я второгодник 1-го класса. Убежал в "Америку". 1885.
Второй класс. Влияние Закса, директора. Счет годов с весны. 1886.
Перешел в 3-й, 1887 - остался в 3-м и встретился с братом Сережей. 1888.
Перешел в 4-й и был исключен за дерзость В. В. Розанову.
Немцы считают мою фамилию за немецкую, евреи за еврейскую, русские не признают за свою, и часто я слышал: "Пришвин — жид?" Только в Ельце, откуда я родом, знают, что предки мои торговали пришвами (часть ткацкого станка), за что и получили сначала прозвище, а потом и фамилию. В Ельце род Пришвиных считается основным купеческим родом, так что, если хорошенько подсчитаться, каждый коренной ельчанин мне приходится родственником.
1873.
Я родился 23-го Января в селе Хрущеве Соловьевской волости Елецкого уезда. Отец мой занимался лошадьми, цветами и охотой. Умирает на восьмом году моей жизни от паралича (на почве алкоголя). После него мать приводит в порядок проигранное им имение. Она очень здоровая, все время в поле. В гимназию готовят меня "репетиторы" и учитель народной школы Павел Васильевич. От отца наследую нервность, от матери — нравственное здоровье. Двоюродная сестра Дуничка учит любить человека (Некрасов), двоюродная сестра Маша прельщает неземным (Лермонтов).
1883.
Я поступаю в Елецкую гимназию и живу на пансионе вместе со старшим братом Николаем у Непорожних. Я совершенно не в состоянии понимать, что от меня требуют учителя. Мучусь, что огорчаю мать — единицами и за успехи, и за поведение.
1884.
Я второгодник. Вместе с учениками Чертовым, Тирманом, Голофеевым совершаю побег в Америку на лодке по р. Сосне. Розанов, учитель географии (после писатель Вас. Вас. Розанов), против всех в округе высказал запавшее крепко в душу: "Это хорошо, это необыкновенно". В душе отчаяние, что "Америки" нет.
1885.
Влияние строгого беспощадно и справедливого директора Закса. Он обращает на меня внимание исключительное, я учусь хорошо и перехожу в третий класс.
1886.
Опять лень. Закс бросает меня. Я остаюсь в третьем классе, и брат Сережа догоняет меня.
1888.
В четвертом классе я говорю Розанову дерзость: "Если вы мне выведете двойку по географии, я не знаю, что сделаю". Розанов, тогда больной (душевно), ставит в Совете: "Или он, или я". Совет исключает меня. Это как смертная казнь. Побег в Америку, исключение из гимназии — два крупнейших события моего детства, определяющие многое в будущем.
1889–1892.
Мой Сибирский дядя Иван Иванович Игнатов, пароходный делец, берет меня к себе в Тюмень. Я — племянник богатейшего человека. Учусь в реальном не увлекаясь, ни хорошо, ни плохо. Стараюсь сходиться с учениками старших классов и у них выхватить умнейшую книгу (Бокля, Спенсера). Директор И. Я. Словцов — естественник, нигилист, материалист. Слывет за умнейшего человека. Окончив 6 классов реального, я еду в Красноуфимск поступать в сельскохозяйственное отделение Промышленного Училища.
1893.
В январе переезжаю в Елабугу, сдаю экзамен за 7-й класс Реального и поступаю осенью в Рижский политехникум. 1893–1895.
В Риге меняю разные факультеты в поисках "философского камня".
1896.
Летом еду на Кавказ для работ на виноградниках, схожусь здесь с марксистами, перевожу Бебеля.
1897.
Попадаю в тюрьму за марксизм. Это один из определяющих моментов жизни. 1. Америка. 2. Исключение. 3. Марксизм. 1898–1900.
Высланный на родину в Елец, продолжаю быть марксистом. 1900.
В Берлине, Иена, Лейпциг.
1902.
Марксизм мой постепенно тает... я учусь на агронома и хочу быть — просто полезным для родины человеком.
Сумасшедший год. Весной после окончания в Лейпциге еду посмотреть Париж. Встреча (4 момента) и последующий переворот от теории к жизни, определивший все мое поведение до сего дня (1918 г.). Хрущево, Петербург, Москва. Служба у Бобринского в Бо-городицких хуторах Тульской губ., Петербург. Возвращение в Хрущево, Москва и поступление в Клинское земство. 1903.
Клин. Встреча с Ефрос. Павл. 1904.
Петровско-Разумовск. Беременна первым ребенком. Петербург на 14 линии Вас. Остр. Филипьев, Лидочка. Неудавшееся свидание (Каль). Приезд Ефрос. Павл. с Сережей и переселение в Лесной.
1905.
Весной в Луге на опытной станции Заполье.
1906.
Охта, Ончуков. Поездка в Олонецкую губ. Рождение Левы. Книга "В краю непуганых птиц".
1907.
Охта. Поездка за Колобком в Норвегию. Зимой писание книги "Колобок".
1908.
Весна в Хрущеве. Поездка в Невидимый град. Лето в дер. Шерш-нево Смол. губ. Зимой в Петербурге писание книги "Невидимый град". Мережковский, Ремизов, Иванов-Разумник.
1909.
Весна в Хрущеве. Лето в Петербурге и в степи за Иртышом. Писание "Черного Араба".
1910.
Весна в Хрущеве. Брынь. Пожар. Белев. Петербург: "Крутояр-ский зверь", "Птичье кладбище".
1911.
Смерть Саши. Жабынь. Смоленск, губ. Кострома. Новгород. Ефр. Павл. в Новгороде. "Иван Осляничек".
1912.
Лаптево и Никон Староколенный". Домик в Новгороде о. Фор-тификантова. Мейерша. Переселение в Петербург на Ропшинскую.
1913.
Песочки с Мейершей.
1914.
Песочки с Лебедевым.
1915.
Песочки с Разумником. Елец.
1916.
Построил дом в Хрущеве.
1917.
Хрущевское эсерство.
1918.
Ключ и замок (т. е. Коноплянцева. — приписка рукой В. Д. Пришвиной).
Лица, действующие в моей жизни Детство.
Мать моя Мария Ивановна Пришвина (1841–1914). Две сестры: Маша и Дуничка. Сестра Лидия. Братья: Николай, Александр, Сергей. Няня Евдокия Андриановна. Дяди: Иван Иванович Игнатов ("самый высший"), Григорий Ив., Илья Иванович».
Я молюсь: силу мысли и чувства даждь мне, Господи, на каждый день, на каждый миг!
Сколько забот теперь, чтобы просто прожить как животное: керосину нет, сапоги развалились, где достать к зиме валенки, чем лошадь прокормить, куда упрятать хлеб от грабежа — конца нет заботам!
Мы входим внутрь природы, делаемся составными частями ее механизма, лишенные сознания значения своего участия и удивления.
Ночью на страшной высоте, где-то под самыми звездами, чуть слышные, летели дикие гуси — на мгновенье колыхнулось прежнее чувство красоты и великого смысла их перелета, а потом исчезло как излишняя роскошь: мы сами теперь как перелетные птицы, — быть может, кто-то любуется нашим полетом, но мы пока сами гуси: скрипим мировым пером, следуя неизбежному.
И тоже подумаешь, мы с детства все хотели опрощения и подвига жизни, как Робинзон на диком острове [158] , ну вот — это теперь не мечта, это жизнь, почему же не взяться за нее?
Всюду видишь звериный оскал в человеке, и что называли раньше гуманностью — теперь кажется просто замазкой для отвода глаз от подлинной жизни какому-нибудь маркизу... на каблучках.
Цельности восприятия жизни нужно учиться у женщин: выходит она под руку со мной, вся опьяненно-разнеженная сладостью мечты и объятий, и по речам нашими по лицам — мы кажемся люди «не от мира сего», вдруг, как у охотника при взлете птицы, мелькнуло в лице ее стремительное движение: она увидала подметки на окне кожевенной лавки и внезапно, оборвав разговор о том, как пройти черту, разделяющую крест и цвет, говорит: «Зайдем посмотрим подметки!»
158
...как Робинзон на диком острове... — аллюзия на книгу Д. Дефо «Жизнь и удивительные приключения Робинзона Крузо» (1719). Ср.: «2 Апреля. 1930. Снегу навалило больше, чем зимой. Читаю "Робинзона" и чувствую себя в СССР, как Робинзон. Это свойство всех крупных произведений — передавать мысль на себя. Так что бывает недоумение: что, это автор открыл твои глаза на твою вечную, присущую всем черту, или же так пришлось, что избранные автором черты жизни как раз были твоей особенностью? Думаю, что очень много людей в СССР живут Робинзонами, что только тому приходилось спасаться на необитаемом острове, а нам среди людоедов».
Как искусный ездок, она вечно сдерживает себя, холодно всматривается в дорогу, рассчитывает ход, но, бывает, вдруг с улыбкой отпускает вожжи: незачем рассчитывать, незачем сдерживать, исчезло то, из-за чего существует расчет: лети, конь, мчись во весь дух.
— Расшибемся, дорогая!
— Пускай!
— Милая, вылетим.
— Пусть.
Наш хозяин — коммунист Синий, — захватив с собой казенные деньги, сбежал. Его помощник вор Васька сейчас вынес его винтовку и саблю, сдал под расписку старосте. Караульщик Артем, хозяйственный мужик, вполголоса, что «собаке собачья смерть», что когда-нибудь всех куманьков «так»... выгонят и перевешают и т. д. А в то же время он знает, что Синий преспокойно спит, укрытый в его собственном сарае.
Слух о выселении всех землевладельцев, какие еще держатся... и так вообще всё — жизнь как в пустыне среди яростных зверей, без возможности обороняться даже оружием каменного века. И в то же время какой-то неистребимый восторг в душе. Я представляю себе все ужасы: исчезнет семья моя и близкие любимые люди — я буду страдать, но это возвратится и останется, что же это такое? похоже, будто великим постом существует для меня отдельное светлое Христово Воскресение.
25 Сентября. Первый мороз в ярко-звездной ночи. Теперь начнется дружный листопад, потом ветер — и все будет кончено с летом. Матушка рассказывала про Ивана Иваныча — кто он? откуда? никто не знает, но всеми волостными делами правит Иван Иваныч. Будто бы Синий подрался с ним, и потом Иван Иваныч за ним погнался, и лошадь его в погоне пала, а Синий исчез. Куда исчез начальник — неизвестно, и денег с ним пропало будто бы 27 тысяч. Кто-то встретил его ночью в 3 часа — он шел мимо священника. Кто-то видел, что он у богатого мужика в карты играл, кто-то рассказывал, будто он спит у Артема.
Яркие сумерки (Из поэмы «Цвет и крест»)
Какая тишина в золотых осенних лесах! далеко где-то молотилка, будто пчела, жужжит, а войдешь в лес, так с последним взятком и жужжит пчела громко, будто молотилка: так тихо!
Вот как тихо: земля под ногами, как пустая, б у н ч и т.
Я подхожу к людям, пролежавшим возле лошадей ночь на тулупах, спрашиваю:
— Был мороз?
— Мороз, — отвечают, — был, только росою обдался. Люди эти просты, как полевые звезды, их разговор был:
про зайца, которому наступила корова на лапу, — все смеялись над тем, что заяц вился под коровой, а она жевала и ничего не знала о зайце;
про коммунистов, которых они называли «куманьками», что они хотели дать народу свободу, а дело их перешло на старинку: как и в самое прежнее время, работа выходит «на чужого дядю»;
про то, как из лака с помощью соли спирт добывать;
про немцев, которые из дряни масло делают;
про лисицу, про выборы, про то, где керосин раздобыть и как лампу керосиновую переделать на масляную, про махорку и набор красной армии и про дурное правительство.
Я сказал им:
— Друзья, мы заслужили наше правительство.
Они дружно ответили:
— Да, мы заслужили!
И я удалился от них рубежом, поросшим муравою, в Семиверхи, где сходятся земли семи разоренных владельцев.
Светлый прудик в лесу, обрамленный осенним цветом деревьев, как затерянное начало светлого источника встретился мне на пути. Тут с разноцветных деревьев: кленов, ясеней, дубов и осин — я выбираю листья самые красивые, будто готовлю из них кому-то цвет совершенной красоты.