Дневники
Шрифт:
Американцы!
Ведь Названову важно было показать не фарс в произношении английского текста при рыжей бороде, а человека-хапалу, который может все купить.
Спектакль должен быть в корне пересмотрен.
А так он идти не может и не пойдет, конечно.
Ужасно беспокоят меня наши спектакли. Какие-то они никакие, то ошибочные, то серые, безликие, то с таким вывертом, что только пожимаешь плечами!
Как быть?
Нет современного видения, оно только в призывах и стенограммах…
Поэтому в спектаклях всегда чего-то не хватает, и это «что-то» лишает спектакли волнения и интереса.
Отсюда вечные полутона, тьма на сцене и завитушки. Каждый спектакль тянется к бонбоньерке. Попадает бонбоньерка на тему — удача, не попадает — провал, или, как у нас бывает еще, — «ничего». Несмотря на общую культуру состава, последние спектакли не волнуют, не привлекают, спектакли не валятся, но и не горят, так — чадят потихоньку.
Спектакль еще раз подтвердил мне, что я был прав, введя в инсценировку «Фомы» много эпизодов. Все может быть понятным, и все может дойти. Безумно жаль, что большинство спектаклей идет теперь в плане, задуманном мною для «Фомы», и, вольно и невольно, все надуманное будет использовано, прежде чем мне когда-нибудь предоставится возможность поставить этот спектакль.
25/IX
Сегодня я узнал, что Довженко разнес в пух и прах спектакль…
Существо возражений Довженко, кажется, в основном совпадает с моими.
Идут дополнительные репетиции, и срок сдачи спектакля откладывается.
Как бы предельно ясна была биография актера, его творческие устремления, вкус, морально-этические нормы, если бы репертуар строился от намерения и желаний актера.
28/IX
«В ОДНОМ ГОРОДЕ»
Принимают очень хорошо. Аплодисменты среди картин, особенно у Сорокина и Ратникова, даже у меня, но после картин аплодисменты вялые.
31/XII
Что принесет мне новый год?
Старый был мучителен…
Все мои работы забракованы…
Правда, правительство поддержало дух, наградив меня орденом [233] и званием народного артиста РСФСР, но ответить нечем. Надо работой и большой работой, но что можно сделать, если применения себе не находишь, ролей-то все-таки нет!
233
Н. Д. Мордвинов был награжден орденом Трудового Красного Знамени.
До каких же пор мне ждать?!.. Сколько еще лет?!
До чего хочется отдать все накопившиеся силы и опыт на материал, который позволил бы использовать их без остатка, дал бы развернуться в полную меру!..
1948
10/I
Пошли разговоры, что у меня получается Костюшин («Обида» Сурова [234] ). Интересно может получиться: задумал роль очень зло. Но за это не менее сильно могут и разнести. Поживем — увидим. Во всяком случае, пусть лучше бранят за яркую ошибку, чем за бесполую бесцветность. Такая ошибка полезнее, чем безликая, серая правденка.
234
Спектакль «Обида» А. А. Сурова поставлен В. В. Ваниным. Н. Д. Мордвинов играл роль второго секретаря райкома партии Игната Корнеевича Костюшина. В других ролях: Камень — В. В. Ванин, Телегин — М. М. Названов, Левашова — О. А. Викландт, Державин — Б. А. Лавров, Пимен Мартынович — И. Г. Чиндорин, Настя — Л. В. Шапошникова. Спектакль (в том числе Н. Д. Мордвинов) отмечен Государственной премией СССР.
21/I
Ванин гонит «Обиду». Решил блеснуть. Работает отлично: горячо и придирчиво. Жаль, что пьеса заставляет относиться к ней с величайшей осторожностью.
«В ОДНОМ ГОРОДЕ»
Играл по совету Ю.А. в штатском.
Ну, конечно, так лучше. Я же играл первые спектакли в таком виде. Как ни странно, многое сразу становится на место. Но, к сожалению, поздно. Текст замучен переделками, утрачена свежесть. Все это не способствует увлеченности ролью, а без веры и увлеченности играть такие роли нельзя. Веру играть без веры, увлечение без увлеченности — это — все равно, что жить с женой не любя […]
8/II
«ТРАКТИРЩИЦА»
Играли хорошо. Прием большой. Находок не было.
Настроение в мире тревожное. Ужель нас все-таки втянут в войну? А тут такое беспечное, прохладное существование, что за театр стыдно. Ну, не хочу я жить вполнакала!!
13/II
Хоронили Эйзенштейна… [235]
Не стало еще одного талантища…
Невозместимая потеря.
Слушал речи… ненужные теперь речи…
235
С. М. Эйзенштейн умер 11 февраля 1948 года.
28/II
«В ОДНОМ ГОРОДЕ» (РАМЕНСКОЕ)
Играли для партконференции. Слушали обычно: на смешное смеялись, на сатиру — показывали на своего соседа: «Смотри, это же Ив. Ив. продевают». «Ну тут, я вижу, замов не продевают, пойду спать», — заявил предисполкома.
Спектакль принят, как продолжение конференции.
10/III
«ОТЕЛЛО»
Очень хороший спектакль. С первого явления до последней сцены — все ладно.
Конечно, задача — задачей, действие — действием, и контроль — контролем, но какая сила в чувстве!
Чувство подлинное согревает задачу, освещает действие, а контроль делает высшим управление актерского механизма.
Задача превращается в необходимость, действие становится упругим, а контроль как бы перестает существовать, как в идеально смонтированной машине. И тогда многое, что людям казалось или спорным, или даже неверным, становится обязательным, само собой разумеющимся. А искусство актера становится подлинным искусством.
Дела наши должны быть освещены горячим, пылким чувством. Мы не творим, а делаем, строим. Чаще же у нас — рацио, техника, инженерия, а порой — хуже того — умствование… Замудрили наше дело, губим наше искусство. Нужно живое, трепетное, пристально-внимательное отношение к жизни. Это трепетное познание не может быть ни заменено, ни подменено.
Не потому ли наши русские актеры — актеры глубокого чувства, что природа-мать отпустила русскому человеку чувств с лихвой, а они, не скупясь, выплескивают их в любимой роли?
Вот сегодня забылся, натянул вожжи, и все пошло как надо. И голос стал больше, круглее, плотнее, гуще, и движения стали обязательными, успокоенными, и свелись к минимуму. На сердце — и покой и волнение одновременно, и тоже — серьезное, большое и емкое, круглое, плотное.
Все-таки странная актерская природа!
Вот — хороший спектакль, и я воскрес. И готов опять терпеть и ждать. Чтобы играть Отелло, можно и нужно жертвовать. Можно терпеть — нужно терпеть. Терпение, терпение я труд, большой труд. Появится роль — и я во всеоружии.