Чтение онлайн

— Вечерами — это не беда, если сердцем прирос, — строго сказал Ефим Кузьмич.

У Воловика вдруг дрогнули губы.

— Не могу я больше... вечерами. — еле слышно сказал он.

— Вот тебе раз! — удивился Ефим Кузьмич. — Та­кой молодой — и вдруг «не могу». Устал, что ли? Для своего-то замысла люди ночей не спят.

Воловик поморщился, хотел что-то сказать, да раз­думал.

— В общем, помогайте, — закончил он разговор. — Пока нужно, могу и буду терпеть, дела не брошу. Но вы поднажмите.

— Поверил в тебя — значит, повоюем.

Воробьев первым поднялся с места и, несмотря на уговоры Ефима Кузьмича, заторопил своего друга: пора идти! Он так и не притронулся к стакану чая, налито­му хозяином. Увидав этот чай, сиротливо стынущий на столе, Ефим Кузьмич с запозданием отметил, что Яков и в разговоре не участвовал, а сидел понурясь, погружен­ный в свои думы.

— Ты что, Яша, невесел? — заботливо спросил Ефим Кузьмич.

— Нет, что вы, — встрепенувшись, ответил Воробьев и натянуто улыбнулся. — С чего мне быть невеселым?

Услыхав, что гости уходят, Груня вскочила и догна­ла их в прихожей:

— Уже уходите?

От ее недоброжелательной холодности не осталось и следа.

— Поможет вам папа, да? — ласково спросила она у Воловика. — Я не думала, что вы так скоро уйдете, — Сказала она Воробьеву. — Мы с Иваном Ивановичем развоевались и даже не заметили, как время пролетело.

— Ну, и чья берет? — заинтересовался Воробьев и шагнул обратно в комнату, как бы для того, чтобы оце­нить положение на шахматном поле. Оглянувшись на старика, продолжавшего разговор с Воловиком, он быстро спросил вполголоса: — Когда же?

Груня громко ответила:

— Я думаю, выигрыш мне обеспечен.

И шепотом:

— Завтра в девять.

— Иван Иванович — противник серьезный. — и тоже шепотом: — Опять обманешь?

Она объяснила взволнованно:

— Он дома был… не могла я... потом рас­скажу...

— Ты сегодня так приняла меня...

— Я же тебе велела — не ходи сюда!

— Груня... ты меня долго мучить будешь?..

— Я — тебя? — вскрикнула Груня и тотчас шепну­ла: — Молчи! — Громко, с неестественным оживлением заговорила о шахматах, не договорила и пошла с Во­робьевым в прихожую — навстречу настороженному взгляду Ефима Кузьмича.

Захлопнув за гостями дверь, она сказала недо­вольно:

— В воскресенье и то с делами прибегают. Неужто на заводе мало видитесь? Пришли, ссору затеяли...

А молодые люди вышли на улицу, уже опустевшую, темную и схваченную ночным морозцем.

— Пройдемся?

— Пройдемся.

Они направились не в город, а за город, пустырями, заваленными нетронутым снегом.

— Домой пора, — пробормотал Воловик, продолжая шагать в сторону от города. Расправил грудь и несколь­ко раз глубоко вздохнул, словно хотел надолго нады­шаться морозной, удивительной свежестью.

— Как думаешь, осилит старик?

— Осилит, если подталкивать, — сказал Воробьев неохотно: он был во власти только что пережитого вол­нения, и разговаривать ему не хотелось.

Но Саша Воловик продолжал:

— Староват он для такой беспокойной работы.

— Зато человек стоящий. Справедливый.

— Справедливости одной мало. Тут напористость нужна.

— А мы на что?

Задетый за живое, Воробьев оторвался от своих раз­думий, и снова охватило его новое и сильное чувство, томившее все последние дни. Тут было и недовольство ходом дел в цехе, и душевный подъем, вызванный тем, что на партбюро приняли его предложение о плане рационализаторских работ, и раздражение оттого, что многие не увидели за этим планом всего большого и важного, что видел он сам, и главное — жажда деятель­ности, жажда победы.

Он распахнул пальто, снял кепку, подставляя голову изредка пролетающим порывам теплого морского ветра и веселому пощипыванию морозца, в котором чувствова­лось последнее озорство убывающей зимы. Не отдавая себе отчета во всем, что возбуждало томившее его чув­ство, он сейчас с особой ясностью ощутил свою силу и радость оттого, что силен.

— А все-таки злит меня вся эта волынка, — про­должая думать о своем, заговорил Воловик. — Почему так? Задумал хорошее, для всех необходимое — и вдруг какие-то закорючки мешают... Пережитки? Так до ка­кого же сроку они нам будут свет застить?

— Новое надо планировать, — не отвечая прямо, но развивая собственные мысли, горячо сказал Воробьев. — Ты подумай, Саша: ведь у нас вся жизнь по плану идет, а новое в производстве рождается вроде как самотеком.

Вот ты одно придумал, Катя — другое, каждый за свое бьется. А нужно не так. Нужно наметить все, что в пер­вую очередь важно изменить, механизировать, усовер­шенствовать, всякие там «узкие места» и прочее. И браться сообща, всем коллективом. Один придумает, второй разовьет, третий дополнит, десять подхватят и дальше двинут.

— А точнее? — заинтересованно, но недоверчиво спросил Воловик.

— А точнее — так и будет. План всех мероприятий по рационализации, механизации и использованию внут­ренних резервов. На партийном бюро его назвали пла­ном организационно-технических мероприятий. А там, как его ни называй, — это революция.

— Уж и революция?..

— Это коммунизм, если хочешь знать, — подтвер­дил Воробьев. — В том смысле, что творчество станет массовым. Ох-хо-хо! — крикнул он в морозное простран­ство. — С горы бы сейчас на лыжах!

Тысячи огоньков вздымали над городом золотистое зарево, отчего небо над ним казалось темнее и ниже. На этом веселом зареве, как часовые на постах, выде­лялись десятки заводских фабричных труб. Красные зарницы вдруг заполыхали над темною массой завод­ских строений — в литейном цехе закончилась очередная плавка.

— Широта, — тихо сказал Воловик.

Ему было хорошо стоять здесь, рядом с другом, раз­деляющим его мечты и планы, и стыдно, что он и в этот воскресный вечер позволил себе уйти из дому. Он не забыл о жене, он жалел ее так, как только можно жа­леть человека, который для тебя дороже тебя самого. И все-таки он уходил от нее все чаще и охотней, сам страдая оттого, что, вопреки горю, увлечен своими за­мыслами и полон радужных надежд; и когда он спешил домой, тревожась, не случилось ли с нею чего за время разлуки, к его любви примешивались досада на то, что она безвольно подчиняется горю, и страх, что возле нее он растеряет с таким трудом восстановленную бодрость.

— Давай-ка назад, Яша, — сказал он и решительно зашагал к городу.

Радио передавало бой кремлевских курантов, когда Саша Воловик остановился напротив своего дома и под­нял глаза к окнам. Все три окна его квартиры были темны, только в одном можно было разглядеть узкую полоску света, очевидно пробившуюся в дверную щель из передней.

Медленно, сразу будто постарев и сильнее ссутулив­шись, Воловик перешел через улицу и начал поднимать­ся по лестнице. Всеми мыслями он был уже там, возле Аси, в одной из темных комнат своей квартирки, полу­ченной от завода два года назад, перед рождением Лю­си, и обставленной так любовно, как обставляют свое жилье только в счастье и для счастья.