Чтение онлайн

– Нет.

– А надо бы.

Мы обмениваемся историями о Марсе. Одни смешные. Другие нет. Одни воодушевляющие. Другие нет. Некоторые важные. Некоторые обычные.

Мы строим ему памятник из слов, которые написали на стенах наших сердец. Мы заставляем воздух вибрировать его жизнью.

Пока наши коктейли не заканчиваются.

Пока судья Эдвардс не начинает зевать и не говорит, что ему надо рано вставать и идти в суд, а он уже не так молод, как раньше.

Пока почти не наступает час моего отбоя.

Пока не усиливается ветер, принося с собой холодный осенний дождь, падающий, как серебряные стрелы.

Он не извиняется, как не извиняюсь и я. Он не предлагает прощения, да я его и не требую. Он пожимает мою руку, достает из своего пальто сделанный Марсом рисунок Соусной Команды и отдает его мне, когда высаживает меня у дома за пару минут до полуночи.

Я иду в комнату родителей, чтобы пожелать спокойной ночи и обнять их. Они, должно быть, что-то чувствуют, потому что, теплые и сонные, укладывают меня между собой, – как когда-то в детстве. И я плачу, как ребенок, в их темной спальне, плачу горькими слезами, но вместе с ними из моей души уходит тяжесть. Когда слезы иссякают, внутри меня тишина – впервые за несколько месяцев. Нет, я еще не счастлив и не свободен. Это как наводнение, которое еще не отступило, но наконец успокоилось, и все, что было потеряно и разрушено, плавает хоть и под водой, но почти на поверхности под безоблачным небом.

Я сижу на кровати не в состоянии заснуть, несмотря на изнеможение к концу этого бесконечно длинного дня.

В моем внутреннем спокойствии есть нечто слишком тихое. Похоже на то, когда птицы не поют зимней ночью и холодный воздух хоронит все звуки.

Нужно попытаться исправить кое-что еще.

Я смотрю на свое отражение на черном экране безжизненного телефона. Если ты пережил этот день, значит, можешь пережить что угодно. Да и что тебе терять?

Я поднимаю телефон и пишу Джесмин, полагая, что она, вероятно, будет спать.

Я жду минуту. Ответа нет. С чего ему быть? Я иду в ванную, чищу зубы, переодеваюсь в шорты для сна. Потом выключаю свет.

Сквозь закрытые веки пробивается бледное белое сияние, освещающее мою комнату. Я поднимаюсь и вижу, как вибрирует телефон, подпрыгивая на письменном столе.

Сердце колотится так, будто в кровь вброшены последние резервы адреналина. Экран телефона гаснет. Сначала я решаю его даже не проверять. Если ответ такой, какого я ожидаю, то мне не уснуть до утра, потому что душевная боль прогонит сон. Так уже было в первый месяц после аварии.

Но я снова поднимаю телефон.

Если скорость ответа на сообщение измеряется достоинством, то сейчас мое достоинство на уровне нуля.

Я одеваюсь так быстро, будто пытаюсь сбежать от пожара.

Я сижу за углом дома Джесмин и смотрю, как капли дождя барабанят по ветровому стеклу и стекают ручейками, заставляя свет уличных фонарей вспыхивать оранжевым, как будто смотришь на них сквозь слезы.

Я замечаю ее, бегущую в шлепанцах на босу ногу, с курткой, накинутой на голову. Открываю пассажирскую дверь, и она запрыгивает внутрь. Салон наполняется ароматом жимолости, который обжигает меня грустью. Джесмин одета для сна, в майку и леггинсы, волосы небрежно собраны в хвост.

Мы молчим. Я завожу машину и направляю струю теплого воздуха из обогревателя на Джесмин, но не включаю фар и не еду. Она смотрит перед собой и растирает руки.

– Итак… – Наверняка заметно, что я старательно тяну время, пока не придумаю, что сказать получше.

– Итак? – Она дрожит.

– Я толком не знаю, что нужно делать. – Мне кажется, что она молчит очень долго.

– Я рада, что ты не отправишься в тюрьму.

– Я тоже. – Я крепко сжимаю руль. – Слушай. Прости меня. Я был неправ. В том, что сделал. В том, что сказал. В том, как вел себя.

Она глубоко вдыхает и выдыхает.

– Карвер, я хочу, чтобы ты сказал мне прямо сейчас. Если мы снова станем друзьями, между нами будут странности?

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, будешь ли ты постоянно сравнивать себя с Эли или кем-то еще? Будешь сравнивать то, что у нас сейчас, с тем, что у меня было с Эли?

– Нет. – И я лгу, потому что это выше моих сил. Но я чувствую себя достаточно сильным, чтобы скрыть то, что происходит в моей душе. И для нее никакой разницы не будет. Я предпочитаю переживать такую боль, скрывая это от нее, а не боль от ее отсутствия.

Она протягивает руку к обогревателю и направляет средний воздушный клапан на себя.

– Я все еще пытаюсь разобраться в своих чувствах.

– Я знаю.

– И я не уверена, что когда-либо буду испытывать к тебе то же, что ты ко мне. Если ты не сможешь жить, зная это, лучше скажи мне сразу.

Я слушаю ее, и у меня такое ощущение, будто мое сердце проталкивают через одну из этих формочек из «Play-Doh», но я все равно киваю и говорю:

– Все нормально.

Потому что так и есть. Лучше так, чем без Джесмин.

– Никаких странностей.

Я киваю.

– Никакой драмы.

Я снова киваю. Проходит несколько секунд.

– Эли был очень классным, – говорю я тихо.

– Да. Был, – шепчет она. Она тянется ко мне, и мы неловко обнимаемся.

– Это отстой, – говорит она. – Выходи.

Мы стоим у капота машины и бесконечно долго обнимаемся под проливным дождем. Теперь от нее пахнет влажной росистой жимолость. Зелень снова пробивается и зеленеет.

Мы разрываем объятия и садимся в машину. Я выкручиваю печку на полную мощность, и мы растираем и согреваем руки перед вентиляторами. Она поднимает босую ногу к вентилятору на своей стороне. Нам весело и легко. Потихоньку согреваясь, мы успокаиваемся.

– Когда мы не разговаривали и не гуляли, я чувствовал себя, как Пляж в Ноябре, – говорю я.

– А я как Разорванная Песня.

Я вопросительно поднимаю голову.

– Когда мы не разговаривали, я выходила на пробежки по Харпет Ривер Гринуэй, потому что они всегда помогали мне избавиться от всех переживаний. В один из вечеров после особенно плохой практики я пошла на пробежку и увидела маленькие клочки бумаги, разбросанные по тропе. Я подняла один, и на нем, как мне показалось, были стихи. Я стала поднимать клочки и собирать вместе, как пазл. Это оказалась песня, которую кто-то разорвал.