Чтение онлайн

Евгений Владимирович ответил серьезно:

— Пошел двадцать седьмой год. — Видя кругом недоверчивые лица, он пояснил: — Первые тридцать пять лет я не жил, — угловой жилец. Вот почему и счет своим годам веду с октября семнадцатого года.

…Мальчиком у печей начал свою трудовую жизни Евгений Владимирович. В тот год солнце и степные суховеи сожгли озимые посевы, не дали взойти пшенице, на огородах до цветения пожелтела картофельная ботва. Толпы крестьян хлынули к заводским корпусам, в шахты. Прибавилось безработных на волжских и камских пристанях.

С земляками пришел к проходной Мариупольского металлургического завода искать копеечного заработка Евгений — двенадцатилетний подросток, старший сын солдатской вдовы. К почерневшему от копоти деревянному забору тесно жалась толпа. Там были рабочие, батраки, босоногие подростки, почти дети, похожие в своей голодной судьбе друг на друга.

В этой молчаливой, покорной толпе стояли и те, кто по месяцу и больше приходил каждое утро к воротам. Если старший мастер не появлялся, значит, рабочие были не нужны, и все расходились с робкой надеждой, что, может быть, работа найдется завтра. В то утро толпа безработных шумела, прошел слух — получен военный заказ, в Петербурге заложили два крейсера, эскадру миноносцев, — нужна сталь. Слух был верный — из проходной выскочил конторщик в сюртуке, холщовых штанах, за ним вышел старший мастер в длинном пиджаке, в лакированных сапогах, на животе у него — массивная серебряная цепочка с брелоком и двумя ключиками.

Этот набор рабочей силы от ворот на всю жизнь запомнился Евгению Владимировичу. Старший мастер не спрашивал у мастеровых ни имени, ни фамилии, не говорил, какая есть работа. Щуря близорукие глаза, он с полным безразличием диктовал конторщику: «сухопарого — в прокатный, барина в картузе — к печам, бородача — на двор…»

Еще бесправнее была доля подростков. Возле проходной накопилось десятка полтора ребят. Мастер крикнул сторожу:

— Пацанов — на котлы!

Подростки шли за своим молчаливым проводником по заводскому двору. Незнакомые, они все же держались кучкой, пугливо озирались на цехи — шумные, грохочущие, дымящие.

Так, больше полувека назад, безымянным котлочистом под пятым номером поступил на Мариупольский завод крестьянский сын Евгений Бушуев.

Горько было Евгению служить у хозяина. Были дни, думалось, что не выдержит, сбежит, но это желание быстро перегорело. Ослушайся он, уйди от котлов — кому сделает хуже? На одно место маленького котлочиста у ворот всегда можно было найти пять его сверстников. А не иметь квалификации — всю жизнь быть поденщиком, всю жизнь голодать…

Многое в биографии мастера было непонятно ребятам. Как не похожа юность учителя на юность его учеников! Раньше разве только за воздух не требовали платы с рабочего человека.

На утренней и вечерней линейках тридцать четвертая токарная группа замыкала строй. Ничего не было в том обидного, так и все группы начинали. Но Евгению Владимировичу почему-то думалось, что его токарькам не придется стоять на правом фланге — почетном месте.

Он на своем веку обучил токарному ремеслу сотни подростков. Новая группа попалась ему на редкость недружная, разношерстная.

Напутственные слова директора новички встретили равнодушно. Сафар Хасынов — маленький крепыш с красивыми карими глазами — хотел быть летчиком, на худой конец — артиллеристом, а ему пришлось учиться на токаря. Иные планы на жизнь намечались у Оленьки — стройной, круглолицей девушки с густыми каштановыми волосами, заплетенными в косы, обвитые вокруг головы. По окончании школы она думала поступить в художественное училище. Незадолго до войны неожиданно умерла ее мать, а вскоре под Пулковом погиб отец. Оленька не захотела уезжать из города, поступила в ремесленное.

Яков Пичугин — неразговорчивый, замкнутый паренек с веснушками на круглом, румяном лице тоже не хотел учиться на токаря. Борис Овчинников мечтал быть оружейным мастером, как и его отец. В училище он принес полевую сумку, днем таскал ее с собой, а ночью прятал под подушку. Понемногу тайна сумки была разгадана. В ней хранился пистолет без ударника и со сплюснутым стволом, обломок шомпола и десяток винтовочных патронов.

Доволен был только Антон: он обрел теплую зимовку, остальное его не интересовало. Ничего увлекательного он не увидел в токарной профессии, ему бы быть сцепщиком на железной дороге или пожарным.

В группе тридцать шесть подростков, а токарями пожелали стать немногие. Редкое исключение составляй Алексей Волгин — рослый не по годам паренек со смуглым лицом и темными глазами, брови его, когда он хмурился, сливались в одну линию. Алексей хвалился товарищам, что ползимы ходил в модельный кружок Дома пионеров и сам выточил на токарном станке детали для модели ледокола «Ермак». Этот парень в токарном ремесле наследовал хватку своего деда — знаменитого токаря Выборгской стороны.

Плохим мастером-педагогом был бы Евгений Владимирович, если бы он не понимал, что в желаниях его учеников много случайного. Однако приказами тут ничего не сделать. Нужно, чтобы интересные дела вытеснили случайные увлечения. Научить подростка резать металл — нехитрое дело, сложнее научить уважать, любить свою профессию. Евгений Владимирович принадлежал к мастерам, влюбленным в свое ремесло. Он считал, что без токаря мир пропадет. И это хорошее чувство гордости своей профессией незаметно переходило и к его питомцам.

С первого дня знакомства с группой у мастера начались неприятности. На вечернюю линейку Сафар, Яков и Анатолий вышли в грязных ботинках. А разве неряшливость учеников не задевает чести мастера?

Во время побудки Евгений Владимирович пришел в общежитие. Ребята, спеша в умывальную, шумно выскакивали в коридор. Не торопясь, мягко ступая по дорожке, Евгений Владимирович шагал в конец коридора. Подмышкой он держал сверток, в руке — веник, будто забежал сюда мимоходом, по пути в баню.

Вернувшись в спальную, Яков еще на пороге крикнул: «Мастер!» и бросился к своей койке. Одним движением он разгладил складку на одеяле, постель получилась солдатская, опрятная. Антон, просыпавшийся позже всех, успел лишь набросить на кровать шерстяное одеяло, из-под которого торчали концы сбившейся простыни.

Подростки нестройно поздоровались с мастером. Евгений Владимирович прошел к окну, ученики так и остались стоять у своих кроватей. К форме ребята еще не привыкли. Антон никогда не носил гимнастерок с такими воротничками, потому и стоял вытянувшись, словно ему туго забинтовали шею. Поворачивался он всем корпусом.

У Анатолия обвис ремень, казалось, стоит ему сделать несколько шагов, и к ногам упадет этот ослабевший кожаный обруч с пряжкой. У Сафара другая беда: на спине гимнастерка вздулась пузырем. Хорошо облегала форма лишь Вадима — в армии он привык быть подтянутым, не мешала даже рука на перевязи.

«Разве сравнишь этих ребят с прежней моей токарной группой?» — думал Евгений Владимирович и неожиданно заулыбался. Вспомнил то, что произошло два года назад в этой же самой комнате. Там, где сейчас стоит Сафар, переступал с ноги на ногу Всеволод Артюшенко — паренек из Западной Украины, батрак из поместья пана Дымбы. В пятнадцать лет Всеволод впервые надел настоящие ботинки. И как же он боялся их испортить, стоптать, сносить: сплел веревочные лапти, переобувался в мастерской. Уговоры Евгения Владимировича не оказывали на него воздействия. Нельзя в лаптях — стал работать босиком. Напрасно беседовал с ним Николай Федорович о том, что даже из самых хороших побуждений не позволено нарушать форму, доказывал, что если Всеволод сносит ботинки, то ему их бесплатно починят. Говорили с ним и товарищи. Парень в конце концов стал ходить на работу в ботинках, но еще долго продолжал звать Евгения Владимировича «пан мастер».

Таким сырым увальнем поступил в училище паренек из Западной Украины, а неделю назад в «Комсомольском правде» на первой странице был помещен его портрет. Трудно было в нем признать маленького панского батрака; пропал боязливый взгляд, из-под густых бровей смотрели умные, проницательные глаза, и подпись: «Токарь приборостроительного завода комсомолец Всеволод Артюшенко — инициатор соревнования за экономию металла!»

Дежурный дал звонок — готовиться к завтраку. Евгений Владимирович забеспокоился, взглянул на свои ботинки, запачканные глиной, и сокрушенно покачал головой: