Чтение онлайн

* * *

...Великий переход занял десять с половиной минут, включая организационные проволочки. За это время основная колонна вышла на дорогу, пересекла ее и без сопротивления вступила на территорию 113-го полка Российской империи. Прапорщик, стоявший на воротах, опешил, но препятствовать не стал: уж сколько всякого люду перебывало на территории - и с этими как-нибудь разберутся. Впереди гордо вышагивал Автандил. Шумовой, Сыромяткин и Зюбер несли на палках уцелевшие одеяла, некое подобие хоругвей... И уже за этой "каменной группой" ковыляли, плелись, гомоня, смеясь и ругаясь, остальные больные. Где-то в середине шествия под руководством Карима несли Священную Кровать Малакиной. Оголенная панцирная сетка повизгивала, скрипела, как живая, койка плыла над головами, словно маленький железный плот в море бушующих безумных голов. Прапорщик перекрестился: в этом зрелище было что-то неправдоподобное...

Из штаба, как ошпаренный, выскочил капитан Козлов. Сегодня он нес вахту дежурного по полку.

– Это что за процессия?
– спросил он как можно более миролюбиво - с психами, ведомо дело, лучше по-аккуратному.

– Мы пришли с миром!
– выкрикнул из толпы Карим.

– Зюбер хочет кушать!

– Тихо!
– поднял руку Автандил и, слегка поклонившись капитану, продолжил: н Честный человек, посмотри на этих несчастных больных, им негде жить, никто их не накормит, не обогреет. Наш дом сгорел в пламени, у нас нет крыши над головой, у нас нет надежды, мы умираем...

– А почему именно сюда? Здесь воинская часть. Козлову была непривычна логика умалишенных.

– Правильно! Вы армия, вы будете нас защищать!
– обрадовался Автандил.

– Защищать, защищать!
– заголосили больные.

Козлов пошел докладывать командиру. Тихие больные тут же опустились на корточки и оцепенели, как майские жуки в заморозки, неспокойные топтались на месте или же возбужденно ходили взад-вперед, натыкаясь на сидящих; а кто-то уже направился обследовать территорию.

Лаврентьев вышел на крыльцо, обвел взглядом толпу. Скопище убогих и сирых шевелилось, теплилось, взирая на него десятками глаз. Он покачал головой. По сравнению с этими несчастными беженцы выглядели жизнерадостно и благополучно.

– Здравствуйте, товарищи выздоравливающие!
– радостным голосом произнес он, дабы сразу вселить оптимизм в больные души.

Ответили нестройно, но многие сразу догадались, что перед ними большой начальник.

– Ну, что приуныли? Бросили вас, а вы и раскисли... Самоуправление ввести надо. Кто у вас старший?

– Я!
– гордо ответил Автандил.

– Ты кто, врач?
– Командир с сомнением оглядел больничную одежду Цуладзе.

– Нет, я больной.

– Молодец! Надо брать инициативу в свои руки. Что я могу предложить?.. В казармах выделим места для самых тяжелых. Там еще несколько семей беженцев живут. Потеснятся. А остальных могу расселить только по палаткам. Насчет питания сложнее. Но с голоду умереть не дадим... А вот и наш врач идет. Синицын, принимай пополнение!

Костя прослышал, что полк наводнен умалишенными, и поспешил, зная, что чаша сия не минет его.

Командир распорядился:

– Кормить продуктами из складов "нз", с комдивом этот вопрос буду утрясать. А потом пусть городские власти разбираются сами: привыкли выезжать на военных. Только и занимаются тем, что делят должности, а городскими делами заниматься некому!

л9.75Вечером Хамро покормил всех кашей с тушенкой "нз", отчего больные сразу полюбили его, почувствов в нем родственную душу. Проследив за трапезой, Костя ушел к себе грустить и страдать. Он дал себе слово даже

не подходить к Ольге, но уже через пятнадцать минут ему страстно захотелось, чтобы она вновь позвонила, ну, как вчера...

После ужина, когда в окнах штаба зажглись желтые огни и отблески их серебристо замерцали на листве тополей, Автандил решил собрать всех здравомыслящих. Он объявил, что пора ввести самоуправление. Но большинству это ничего не говорило, и Цуладзе пояснил: будем выбирать старшего, которого все должны слушаться.

– Кто же он?
– спросил поэт Сыромяткин.

– Конечно, я! Разве ты сомневался, глупый стихоплет?

– Но позвольте, а как же демократия!
– Сыромяткин вскочил, замер по стойке "смирно", будто заслышал государственный гимн.

– Демократия - это необходимость меньшинства для воли большинства. Вот сейчас ты увидишь, что за меня все проголосуют. Почему? Потому что у меня есть организаторские способности, потому что именно я вас сюда привел, вы все сожрали ужин и даже не сказали мне "спасибо"...

– Спасибо, спасибо, Автандил!
– закричали наиболее ослабленные душой.

– Вот видите... Широким жестом он обвел массы. Впрочем, сидело перед ним не более сорока человек из трех сотен больных. А кроме того, у меня есть американские доллары, на которые я могу купить всем новые халаты. Вот они, видите?
– Цуладзе достал пачку банкнот и потряс ими в воздухе, как колоколом. И шелест купюр прозвучал не менее волнующе, чем призывный набат. Итак, кто из присутствующих против меня?.. Прекрасно, значит, ни одного. Значит, я директор! Спасибо за доверие! На этом позвольте закрыть...

– А главного врача забыли?
– выкрикнул Сыромяткин.

– Давай главного врача!
– раздались крики. Только хорошего надо! И чтоб нас не лечил!

– И не очкарика!

– Все очкарики - преступники. И их надо расстрелять!
– подвел итог спора Автандил.

– Давайте выберем Карима,- предложил Сыромяткин. Только если он честно признается, что никогда не носил очки.

Карим встал, поклонился и, положив руку на сердце, произнес:

– Клянусь, что никогда в жизни не носил очков.

Карима выбрали единогласно. В своей короткой речи он пообещал, что никого не будет лечить, потому что душу нельзя насиловать, ибо это есть великий грех.

– А кто будет санитаром?
– вдруг раздался женский голос.

Это была Анна, единственная женщина на собрании. Она куталась в темное одеяло, из-под которого виднелись только ее голова и блестящие глаза.

– Санитарами будем по очереди,- ответил "главный врач". Хочешь быть санитаркой?

– Хочу,- тихо призналась Анна.

– Ну и будь,- великодушно позволил Карим. Сейчас он чувствовал особо приподнятое настроение: он, безвестный психически больной человек, стал главным врачом!

Разошлись с шумом и гамом. Спать никому не хотелось, да и негде было. Лежачих втиснули в переполненные казармы, вызвав поток проклятий и ругани со стороны прижившихся здесь беженцев, хотя они и сами были на птичьих правах. Впрочем, если взять орла и сравнить его с какой другой пичугой, то у первого птичьих прав гораздо больше...