Чтение онлайн

Там, в своей спальне, она получит надлежащий уход, а я буду рядом с ней. В ее распоряжении будет не меньше полудюжины повитух и врачей, они все подготовят для ребенка: пеленки, колыбель, кормилицу, священника, чтобы благословить ребенка в момент его рождения и очистить комнату.

Пока Изабель дремлет, я сплю в кресле, а моя мать лежит вместе с ней. Иногда Изабель кричит, тогда мама встает и щупает ее твердый живот; Изабель плачет, потому что не может терпеть боль, а мать сжимает ее руки и говорит, что сейчас все пройдет. Тогда она успокаивается и, тихо всхлипывая, снова ложится на подушки. Шторм стихает, но все вокруг нас грохочет, на горизонте вспыхивают молнии, ударяя в море, тучи нависают так низко, что мы не можем разглядеть землю, хотя уже слышим, как волны разбиваются о французские скалы.

Приходит рассвет, но небо едва светлеет, волны накатывают одна за другой, словно море так и этак подкидывает нас в ладонях. Матросы пробираются на нос корабля, где сорвало парус, они обрезают канаты и сбрасывают его за борт. Повар разводит огонь на камбузе, и каждый получает кружку горячего грога; для Изабель и всех нас присылают подогретое вино. Три фрейлины вместе с моей сводной сестрой Маргарет приносят чистое белье для Изабель и убирают испачканные простыни. Изабель спит, пока боль не разбудит ее; но она так устала, что просыпается только от самых болезненных схваток. Она становится совсем безразличной от усталости и страдания. Я кладу руку ей на лоб и чувствую, что она вся горит, хотя лицо ее бледно; только на щеках пылают два красных пятна.

— Что с ней? — спрашиваю я Маргарет.

Она ничего не отвечает, только качает головой.

— Она больна? — шепчу я матери.

— Ребенок застрял, — говорит мама. — Как только мы причалим, сразу позовем повитуху.

Я бессмысленно смотрю на нее, даже не понимая, что она говорит.

— Ребенок застрял? Это плохо?

— Да, — прямо отвечает она. — Это плохо. Я уже видела такое, и это очень больно. Иди спроси у отца, когда мы прибудем в Кале.

Я снова выхожу из каюты. Теперь идет дождь, равномерный и сильный, он льет с темного неба; море пенится под кораблем и тянет нас вперед, хотя встречный ветер сильными порывами бьет в лицо. Отец стоит на палубе, рядом с капитаном и рулевым.

— Миледи Мать спрашивает, когда мы доберемся до Кале? — говорю я.

Он смотрит на меня, и я вижу, что он потрясен моим видом. Мой головной убор лежит в каюте, волосы растрепаны, платье порвано и окровавлено, я насквозь промокла и стою перед ним босая. И на лице у меня написано отчаяние: я всю ночь была рядом с сестрой, и понимаю, что она может умереть. Я не в состоянии что-то сделать для нее, разве только сходить на камбуз за водой и ложкой.

— Через час или два, — отвечает он. — Скоро. Как Изабель?

— Ей нужна повитуха.

— Она ее получит через час или два, — говорит он с теплой улыбкой. — Передай ей, что я даю слово. Она будет ужинать дома в нашем замке. И она получит лучших врачей Франции.

Его слова подбодрили меня, и я улыбаюсь в ответ.

— Приведи себя в порядок, — продолжает он. — Ты сестра королевы Англии. Обуйся и смени платье.

Я кланяюсь и ухожу в каюту.

Мы ждем. Это очень долгие два часа. Я отряхиваю платье; у меня нет сменной одежды, но я заплетаю косу и надеваю головной убор. Изабель стонет во сне и просыпается от боли. Наконец я слышу крик впередсмотрящего:

— Земля по носу! Кале!

Я вскакиваю из кресла и смотрю в окно. Я вижу знакомую линию высоких городских стен, острую крышу башни собора, замок на вершине холма и наши окна, светящиеся в темноте. Проливной дождь мешает видеть, но я ясно различаю окно моей спальни, в нем горит свет, ставни оставили открытыми до нашего приезда. Это мой дом. Здесь мы будем в безопасности. Я чувствую, как моя спина распрямляется, словно она была сгорблена под грузом усталости и страха. Мы дома, и Изабель в безопасности.

Вдруг раздается скрежет, ужасный скрежет. Я смотрю на стены замка, где десятки людей тянут рычаги большой лебедки, ее шестерни скрипят и скрежещут, когда они начинают медленно поворачивать ее. Я вижу, как перед нами в устье гавани из глубины моря медленно поднимается цепь, увешанная пучками водорослей. Она закрывает нам путь.

— Быстрее! — кричу я, словно мы можем поднять паруса и проскочить над цепью, пока она поднялась не слишком высоко.

Но нам не нужно мчаться на этот барьер; как только они узнают нас, цепь опустят; как только они увидят штандарт с медведем Уорика, они впустят нас. Отец самый любимый адмирал, который был у Кале. Кале его собственный город, он не принадлежит ни Йоркам, ни Ланкастерам, он верен только нам. Это дом моего детства. Я смотрю на замок, и вижу орудийную площадку под моим окном, туда одну за другой выкатывают пушки, словно замок готовится к обороне.

Это недоразумение, говорю я себе. Должно быть, они перепутали наш корабль с кораблем Эдуарда. Но потом я смотрю вверх. Над зубчатой стеной развевается не флаг отца, там белая роза Йорков на королевском штандарте. Несмотря на нашу измену, Кале остался верен Эдуарду и Дому Йорков. Когда-то отец сказал, что Кале стал твердыней Йорков, и он остался верен им. Кале не следует за приливами. Он всегда верен, и когда мы изменили, мы стали его врагами.

Рулевой вовремя замечает опасность, поднимающуюся из моря, и кричит капитану. Капитан спрыгивает с юта и ревет на моряков. Отец бросается к штурвалу, вместе с рулевым наваливается на него, чтобы отвернуть корабль от смертельной ловушки. Паруса хлопают, когда мы поворачиваем боком к ветру, и крутая волна бросает корабль в сторону, угрожая опрокинуть нас.

— Бери круче к ветру, поворачивай, зарифить паруса! — кричит отец, и корабль, кряхтя, разворачивается обратно.

Со стороны замка доносится взрыв, и пушечное ядро тяжело шлепается в воду за бортом. Они готовы к бою. Они держат нас в зоне обстрела. Они утопят нас, если мы не уйдем.

Я не могу поверить, что наш собственный дом восстал против нас, но отец разворачивает корабль быстро и без колебаний. Потом моряки убирают паруса и бросают якорь. Я никогда не видела отца в таком гневе. Он посылает офицера в лодке с требованием к своему гарнизону впустить его. Мы ждем. Море не утихает, ветер дует так, что якорная цепь натянута до предела, волны сердито переваливают корабль с одного борта на другой. Я выхожу из каюты и иду к борту корабля, чтобы посмотреть на наш дом. Я все еще не могу поверить, что его закрыли от нас. Я не верю, что не смогу подняться по каменной лестнице в свою спальню и потребовать горячую ванну и чистую одежду. Наконец я вижу, как маленькая лодка выходит из гавани. Я слышу удар о борт, когда она причаливает, потом крики матросов, тянущих канаты. Нам прислали несколько бочонков с вином, печенье и немного сыра для Изабеллы. Вот и все. Они не передают никакого сообщения, им нечего сказать. Лодка отталкивается от борта и плывет обратно в Кале. Это все. Они отлучили нас от нашего дома и прислали вино для Изабель из жалости.

— Анна! — кричит мама против ветра. — Иди сюда.

Я сомневаюсь, идти ли мне обратно, но слышу, как скрипит якорная цепь, затем грохот, с которым якорь падает на палубу и освобождает нас. Корабль стонет, снова отпущенный на милость моря, под удары ветра и волн. Я не знаю, какой курс возьмет отец. Я не знаю, куда мы отправимся теперь, когда нас выгнали из нашего собственного дома. Мы не можем вернуться в Англию, ведь мы предатели. Кале не впустил нас. Куда мы пойдем? Где мы сможем быть в безопасности?

В каюте Изабель стоит посреди кровати на локтях и коленях, мыча, как умирающее животное. Она смотрит на меня сквозь спутанные волосы, ее лицо белее мела, глаза обведены красным. Я с трудом узнаю ее; она уродлива, как раненый зверь. Моя мать поднимает ее окровавленное платье и белье. Мне становится плохо, я отворачиваюсь.

— Ты должна ввести руку внутрь и перевернуть ребенка, говорит мама. Мои руки слишком большие. Я не смогу это сделать.

Я в ужасе смотрю на нее.

— Что?