Чтение онлайн

Горе буквально подкосило Галилея. В течение многих последующих месяцев он находил утешение лишь в религиозных стихах и диалогах.

«Смерть сестры Марии Челесте все еще заставляет плакать мое сердце, - писала Катерина Никколини в письме-соболезновании, отправленном из Рима 22 апреля, - как и любовь, которую я питала к Вашей дочери за ее исключительно добродетельную натуру, и за черты, которые она унаследовала от Вас, кому я сочувствую в мучениях и во всем, что Вам пришлось выстрадать».

Архиепископ Сиены приносил извинения, что не находит слов, чтобы утешить друга в такой потере, но тем не менее попытался сделать это, дав Галилею совет собрать все силы и набраться терпения, чтобы вынести новое испытание. «Я давно знал, что Мария Челесте была величайшим благом для Вас в этом мире, - писал архиепископ, - и по причинам столь гигантской личной привязанности, и по ее достоинствам, вызывавшим нечто большее, чем просто отеческая любовь. Но то, что дочь Ваша посвятила свой дух подготовке к будущей жизни, теперь дает ей привилегию исключительного милосердия, позволяющего ей переступить границы нашего человеческого бытия, и она заслуживает скорее зависти, чем жалости».

Джери Боккинери горевал, что сестра Мария Челесте, которая была достойна жить века, последовала таким обычным человеческим курсом и умерла молодой. «Отец, который обратил свою нежную любовь к самой добродетельной, самой почтительной дочери, - писал Галилею синьор Джери, - не может полностью отстраниться от признания потери, вызванной ее уходом; его слезы неизбежно будут капать. Но Вы можете тешить себя надеждой, что дева столь добрая и святая найдет прямой путь к Господу Богу и станет молиться за Вас там перед Ним, и Вам лучше утешить себя мыслями о встрече с ней и умерить свое горе, чем протестовать против смерти, которая унесла ее на Небеса, ибо я верю, что мы больше нуждаемся в ее мольбах, чем Мария Челесте когда-либо нуждалась в наших молитвах. Я всегда признавал и почитал ее и ни разу не покидал ее без чувства обновления, душевного движения и раскаяния. Нет сомнений, что благословенный Бог уже принял дочь Вашу в Свои объятия».

Когда Галилей получал эти утешительные слова, он все еще был очень слаб физически, в том числе страдая от обострения грыжи. Вкупе с этим постоянные переживания приводили его к нарушению ритма пульса и приступам сильного сердцебиения.

«Я испытываю невыразимую печаль и меланхолию, - признавался Галилей синьору Джери в конце апреля, - я совершенно потерял аппетит; я ненавижу себя и постоянно слышу, как моя любимая дочь зовет меня»[88].

Сын Галилея, Винченцо, выбрал этот трудный момент, чтобы совершить паломничество в Каза-Санта в Лорето, где за пределами Флоренции принял должность юридического секретаря, несмотря на возражения отца.

«Не думаю, что будет правильно для Винченцо сейчас покинуть меня и отправиться в путешествие, - жаловался переживший потерю отец синьору Джери, - потому что в любой момент со мной может что-нибудь случиться и потребуется его присутствие, ибо, помимо всего прочего, постоянная бессонница по-настоящему пугает меня»[89].

В июле, в письме к Элиа Диодати в Париж, Галилей связывал смерть сестры Марии Челесте с определенными ему наказаниями и ограничениями:

«Пять месяцев я оставался в Сиене, в доме архиепископа, после чего мне сменили тюрьму, назначив местом заключения мой собственный дом, маленькую виллу в миле от Флоренции, наложив строгие ограничения, не позволяющие мне общаться с друзьями и приглашать многих одновременно. Здесь я живу очень тихо, часто наношу визиты в соседний монастырь, где у меня были две дочери-монахини. Я их очень любил, в особенности старшую, которая была женщиной острого ума, исключительной доброты, и она была очень сильно ко мне привязана. Она много страдала от слабого здоровья во время моего отсутствия, но не обращала на себя внимания. Потом же заразилась дизентерией и умерла после шестидневной болезни, оставив меня в глубоком горе. По несчастному стечению обстоятельств, вернувшись домой из монастыря вместе с доктором, который только что сказал мне, что ее состояние безнадежно и что она не переживет следующий день, как оно впоследствии и случилось, я обнаружил у себя викария Инквизиции, который сообщил мне распоряжение Святой Инквизиции в Риме, запрещающее просить о помиловании под страхом заключения в темницу Святой Инквизиции. Из этого я заключаю, что мое теперешнее заключение будет закончено лишь тогда, когда сменится другим, уготованным всем нам, вместилищем тесным и вечным»[90].

Тогда же в мрачный дом Галилея приехала его овдовевшая невестка Анна Кьяра Галилей с тремя дочерьми и младшим сыном Микеланджело, лишь для того чтобы все пятеро погибли здесь во время короткой вспышки чумы в 1634 г. После этого Галилей в своем одиночестве пригласил к себе в дом другого сына Анны Кьяры, Альберто (обожаемого сестрой Марией Челесте «маленького Альбертино»), который теперь стал скрипачом и лютнистом в Германии. Они поддержали друг друга в тяжелый период, а впоследствии Альберто вернулся в Мюнхен и женился.

Теперь Галилею не оставалось ничего иного, как погрузиться в работу. В августе он начинает активную переписку со знакомыми математиками, а осенью возвращается к незаконченной рукописи «Двух новых наук».

XXXII «Пока я пытаюсь понять множество вещей»

Проблемы, которые обсуждали в новой книге Сальвиати, Сагредо и Симплицио, занимали Галилея с первых шагов его деятельности как философа.

С одной стороны, накопленная мудрость помогала ученому видеть некоторые древние концепции свежим взглядом, и это оттягивало завершение многолетней работы. «Трактат о движении, совершенно новый, в полном порядке, - писал он старому другу в Венецию, - но мой беспокойный ум не может удержаться от новых раздумий о том же, и на это уходит масса времени, потому что последние мысли, которые пришли мне в голову по поводу ряда новых идей, вынуждают меня отбросить многое из того, что уже было сделано»[91].

С другой стороны, бремя прожитых лет притупило остроту мысли. «Я нахожу теперь, как старость снижает живость и скорость мышления, - сокрушался Галилей в письме к Элиа Диодати, завершая работу над “Двумя новыми науками”, - пока я пытаюсь понять множество вещей, которые я обнаружил и доказал, когда был моложе»1.

Но как и где мог он опубликовать результат всех этих усилий? Конечно, не в Риме и не во Флоренции. Незадолго до возвращения Галилея в Арчетри папа Урбан приготовил специальное предупреждение, запрещающее не только «Диалоги», но и переиздание ранних книг Галилея. Он надеялся, что благодаря этой мере имя Галилея будет постепенно забыто в Италии, где Святая Инквизиция имела огромное влияние.

В письме одному из своих друзей во Флоренцию Галилей жаловался:

«Вы прочитали мои сочинения, из которых, конечно же, поняли, каковы были истинные и настоящие мотивы, вызвавшие, под ложной маской религии, эту войну против меня. И теперь сие постоянно ограничивает и урезает меня во всех направлениях, так что никто не может ко мне приехать, да и сам я не могу отсюда никуда выбраться, я даже не могу защищать себя; был выпущен специальный приказ всем инквизиторам - не допускать переиздания моих работ, даже тех, что были изданы много лет назад, и не давать разрешения ни на какие новые труды, которые я мог бы издать… самый категорический и общий приказ, я бы сказал, против omnia edita et edenda[92]; так что мне остается только умереть в молчании, под натиском нападок, оскорблений, насмешек и обид, сыплющихся со всех сторон»[93].

Друг Галилея, фра Фульгендзо Микандзо, богослов Венецианской республики, надеялся, что он сможет обойти предупреждения понтифика и издать «Две новые науки» в более либеральной атмосфере Венеции. Но вскоре, в предварительной беседе с инквизитором Венеции, фра Микандзо обнаружил, что здесь Галилея ждут те же препятствия, что и в любой другой области Италии: даже «Символ веры» или «Отче наш» будут запрещены к изданию, если об их публикации попросит Галилей.

Портрет Галилея, гравюра работы Франческо Зукки.

Институт и Музей истории науки, Флоренция

Поняв это, сторонники ученого решили выпустить новую книгу за границей. Им нужно было найти издателя и того, кто сможет перевести «Две новые науки». Элиа Диодати, родившийся в Женеве, а теперь живший в Париже, сперва надеялся, что это можно будет сделать во Франции, в Лионе, на родине отдаленного родственника ученого, Роберто Галилея, весьма делового человека, который помогал ему вести переписку с единомышленниками. Однако вскоре, в 1635 г., Галилей получил другое предложение об издании книги - от итальянского инженера, работавшего на императора Священной Римской империи германской нации и крайне заинтересованного в издании работы в Германии. Великий герцог Фердинандо добровольно помог им в осуществлении этого плана, попросив своего брата, князя Маттиа, который как раз отправлялся в Германию с военной миссией, передать из рук в руки фрагмент перевезенной контрабандой рукописи знакомому Галилея. Увы, отец Кристофер Шайнер, астроном-иезуит, ранее известный как «Апеллес», к этому времени уже вернулся в Германию и активно насаждал там настроения против Галилея, что сделало получение разрешения на публикацию книги в этой стране невозможным.