Чтение онлайн

Моревичи всегда разговаривают с береговыми на языке береговых. Всё потому, что голосовая речь моревичей включает в себя звуки, воспроизвести которые береговому невозможно, сколько он ни бейся. Вдобавок, моревичи могут общаться в так называемом глубинном режиме: под водой, при помощи ультразвука. Беседуя с этим-земноводным-типом, никогда не будешь уверена, транслирует он какие-нибудь замечания по твоему адресу своим приятелям, болтающимся в зоне доступа, или же нет. Существуют специальные приборы-дешифраторы, но они, насколько Хрийз понимала, доступны только военным. Мирись. Или не общайся… Но выговор моревича ни с каким другим не спутаешь — у них характерный акцент. Едва заметный, но всё же.

Так что были эти двое — моревич и береговой. Последний, видно, недавно приехал, может быть, даже сегодня. Они увлечённо вспоминали былые дни — слишком часто звучало: 'а помнишь?..' Когда-то здесь шла война, Жемчужного Взморья не было и в помине, стояли сторожевые крепости врага, и надо было спасаться и, по возможности, мстить. Чем эти двое и занимались тогда.

Хрийз с отвращением отгребала жир на стенки чашки. Подташнивало, дико хотелось спать. Но уши исправно фиксировали каждое слово.

— … она тихонькая такая была, маленькая. Я всё ещё понукал её, страшно мне было, чего там. Если бы не успели выбраться к озеру, там и остались бы. Она — без звука, шла. Потом только, в ущелье, где остановились немного передохнуть, приткнулась к скале и плачет в рукав, так, чтобы никто не видел. Спросил, в чём дело, сказала, ни в чём… Гордая. И только на пятый день перехода… а ты не знаешь, там узкая такая тропинка через перевалы к Заливу Бурь… для взрослого испытание, что уже для неё! Она с ног свалилась, еле подхватить успел. В конце перехода… Сняли гидрокостюм, а у неё ожог на полспины… когда только зацепило…

— Когда, когда… — ворчит собеседник. — Когда бежали через шахту, тогда. Не уследил… не до того было… а она разве сказала бы? Сам видел, какая она…, — умолк, вздохнул и припечатал нехотя — Была.

— Откуда же я знал, что именно из-за вас третичи который день берег снарядами удобряют?! Попадаться им в руки нельзя, это знал. И девчонку берёг потому, что малая совсем и потому ещё, что у самого сестрёнки младшие на Поющем Острове сгинули… Вовремя вы нас нашли. Пропала бы она с нами, говорю. У нас потому береговых в отряде не было, что вам даже в гидрокостюмах было там не выжить. Веришь-нет, самому Чёрное озеро до сих пор не добром снится…

Громадная пещера в сердцевине горы. Узкое, в два локтя, пространство между потолком пещеры и мёртвой, солёной водой. Затхлый сырой воздух. Неумолкающий долбёж капели: вода просачивается сверху, со склонов, через известняк, составляющий основу горы. Там, наверху, лупит 'ливень' …

'Белый ливень в осеннюю ночь' — боевые установки третичей. Любят они такие вот поэтические названия. Эстеты… 'Ливень' лупит заряженными смертью снарядами со сторожевых кораблей, курсирующих вдоль берега. С боеприпасами у третичей всё в порядке, хватит надолго.

… Руки держат самодельный деревянный щит. Надо держать, чтобы раненая береговая девочка смогла немного поспать без гидрокостюма, в привычной для неё среде. Она лежит неподвижно, бережёт силы своих друзей и защитников. Не спит, боль мешает ей спать. Боль и ужас пережитого и страх перед завтрашним днём, которого вполне может и не быть. Дети её возраста должны спать в постели, под присмотром матери и старших сестёр…

Усталое тело уже не просит, — ревёт об отдыхе. Тяжёлый переход, бесконечные бои, жизнь загнанной в угол крысы… видел крыс в домах у береговых, мерзкие твари… и бросить бы всё, не мучиться, залечь на дне и умереть. Но руки держат, держат, держат…

Несмотря ни на что.

Вопреки всему…

Хрийз выронила ложку, и та звонко запрыгала по полу. Спину стянуло неприятным чувством: внимание тех двоих, казалось, на живую стаскивает кожу.

— Очень похожа, — тихо спросил моревич. — Странно, правда?

— Потом, — резко оборвал его береговой.

Тишина.

Хрийз уставилась в миску. Холод недоброй тайны дохнул в затылок, потёк по спине мелкими мурашками. 'На кого я им похожа?'— мучительно думала Хрийз. — 'Что им тут такого странного?'

— И что ждать от имперских эмиссаров по весне, как думаешь, Эрм?

— Ничего хорошего, — откликнулся береговой. — Приедут… и с ними — целитель Славич.

— Ах, ты ж, беда какая…, — ругательство повисло в воздухе невысказанным. — Плохо.

— Плохо, — в тон отозвался береговой.

Хрийз потёрла салфеткой вспотевшие ладони. Эрм… Имя берегового цепляло, будоражило. Как будто, — если только можно сказать такое об имени, — оно было дверью, разделявшей миры. И вот дверь приоткрылась…

Эрм… Эрма-а-арш, раскат боевого грома и сторожевые дредноуты третичей рассыпаются пеплом… Мир вздрагивает, рождая громадную волну, и волна идёт на берег, заслоняя собой солнце. Солнце мутным размытым пятном смотрит сквозь толщу поднятой воды и солнечный диск похож на лик Бога и из Божьих глазниц словно бы сочатся слёзы.

Рвётся Грань мира, смешивая живое и неживое в единый, всё сокрушающий огонь…

…волна до неба…

… солнце в центре её…

Тьма.

Голова болела, в ушах стоял гулкий звон. Прикосновение ощутилось далёким, как из другой Вселенной.

— Как вы?

Знакомый голос. Память внезапно опознала его: да Пальш Црнай же! Вот кто разговаривал с береговым Эрмом.

Чашка с супом упала и разбилась. Почему-то белые осколки в жидком, пахнувшем рыбой пятне вызвали нестерпимые слёзы. Было жаль чашку, несъеденный суп, а ещё больше было жаль себя. Солёные щёки утирать было бесполезно: по ним без перерыва текло.

— Сихар… где Сихар?

— Я здесь.

Тонкая оранжевая ладошка коснулась щеки, и сразу же стало легче. Словно камень с души сняли. И вот ведь удивительно, сколько Хрийз до сих пор встречала магов, все они источали особенную жуть, неизбежную при сильном Даре. Но Сихар не производила никакой жути.

Сихар Црнаяш, вломилась в сознание память, первая жена старого Црная и по совместительству, главный целитель Жемчужного Взморья…

В ушах шумело, перед глазами всё плыло, неспешно закручиваясь в белый, ватный какой-то круговорот. Тошнило, но уже не так сильно. Наверное, весь ужин вывалился вон, иначе с чего бы держался во рту мерзкий, будто жидкостью для снятия лака приправленный, привкус.