Чтение онлайн

Но маркиз Шетарди и теперь уже изменил свой план. Так как он не мог сделать «въезда», достойного его положения, и по этикету рисковал даже не быть официально признанным, как дипломат; так как, наконец, цель его возвращения в Россию сводилась к тому, чтобы возобновить борьбу с его прежними противниками, — то он был готов принять на себя все последствия этого исключительного положения. Он явится к русскому двору, как частное лицо; он будет игнорировать этих министров, обреченных на близкую гибель; он через их головы обратится непосредственно к самой Елизавете и для заключения союза с Францией, на который государыня согласится в благодарность за императорский титул, поставит непременным условием их отставку и отказ от их политики. Лесток уверял в своих письмах, что «герой страстно мечтает о титуле». И, разжигая в Елизавете эту страсть, а вместе с нею, может быть, и другие чувства, Шетарди надеялся добиться своей цели. После этого он соглашался принять официальное положение посла и сделать «въезд», какого еще никогда не видали в России; если только… Но тут маркиз не договаривал до конца своих мыслей. Лесток указывал как-то своему другу, что ни один официально аккредитованный при русском дворе дипломат никогда не бывал близок к императрице. Это был вопрос принципа, да и сам паломник в Троицкую Лавру хорошо помнил, что государыня пригласила его поехать на богомолье лишь после прощальной аудиенции. Даже Мардефельд, зорко следивший за нравами и взглядами Елизаветы, отметил это обстоятельство.

И человеку, который и прежде мечтал сыграть в России роль более выдающуюся, нежели роль простого дипломата, — хотя бы и самого счастливого в своих начинаниях, — стоило над этим призадуматься.

С такими планами представитель Франции отправился в путь, чтобы исполнить возложенное на него поручение, — хотя официально и не был послом, — но вместо этого нарвался на самую неприятную и унизительную из историй.

Маркиз выехал из Парижа в первых числах октября 1743 года; он подвигался вперед очень медленно, завернув по дороге в Копенгаген и в Стокгольм, откуда маркиз Ланмари поддерживал с д'Аллионом очень деятельную переписку. Предметом этой переписки служило все то же падение Бестужевых, которого все ждали с нетерпением. Д'Аллион уверял, что энергически подготовляет его, надеялся твердо на успех и был немало раздосадован, узнав, что в Петербург возвращается его бывший начальник. Он находил, что приезд Шетарди уменьшает его шансы на победу, и не преминул написать об этом в Версаль. По его словам появление маркиза «придаст только новые силы противной партии», и «препятствия, которые эта партия готовит бывшему послу, вызваны скорее личным нерасположением к нему, нежели отношением русского двора к Франции». Представители других держав не вполне разделяли эту точку зрения. Особенно тревожился английский посол; он был не уверен в Лестоке и, заплатив ему пенсию за три месяца, спрашивал себя, не брошенные ли это на ветер деньги.

Вся эта переписка была, разумеется, перехвачена вице-канцлером, и ему удалось пробудить к ней любопытство в самой Елизавете, настолько сильное при этом, что императрица лично занялась подделкой печатей, употребляемых иностранными послами. Бестужев прекрасно знал поэтому о подготовляемом на него нападении и держался настороже.

Но маркиз Шетарди посетил дружественные дворы не только для того, чтобы подготовиться к своей миссии; была еще и другая причина, по которой он хотел затянуть свое путешествие. Он составил маршрут с таким расчетом, чтобы приехать в Петербург 24 ноября. 25-го Елизавета праздновала восшествие на престол, и в этот день она не могла отказать в приеме человеку, которому — как она сама говорила — она была обязана престолом; она должна была поступиться придворным этикетом на этот раз. Но, к несчастью, расчет маркиза оказался неточным. Он слишком доверился кучерам-шведам, везшим его на почтовых, русским дорогам и северной зиме. Чуть не свернув себе шею на ухабах и растеряв по дороге большинство слуг и сломавшего руку секретаря, он постиг предместья столицы лишь в ночь с 24 на 25 ноября. Тут его ждала новая неудача: он должен был переехать на другой берег, а переправа через Неву была запрещена. Был сильный ледоход, и трое офицеров погибли накануне, пытаясь перебраться через реку. И бедному маркизу, полумертвому от усталости, холода и голода, пришлось встретить в пустынной хижине на берегу Невы день, на который он возлагал столько надежд. Лишь в девять часов утра офицер и сержант, высланные к нему навстречу, приехали предложить ему свои услуги. Достигнув кое-как с их помощью противоположного берега по доскам, переброшенным со льдины на льдину по рукавам реки, маркиз, через непроходимые пустыри, добрался наконец пешком до отдаленного квартала Петербурга, где его ждала придворная карета и записка от Лестока. Лейб-медик сообщал ему о сожалении императрицы по поводу опасности, которую маркизу только что пришлось пережить, и предлагал ему свое гостеприимство, так как помещение, приготовленное для Шетарди ее величеством, оказалось слишком сырым. Это было дурное начало. А приехав к своему другу, маркиз узнал, кроме того, что прием во дворце, на котором он рассчитывал появиться, уже состоялся. Однако вечером у Брюммера Шетарди мог еще увидеть императрицу. Ну, что ж? — свидание и разговор наедине вместо официального приема, это было еще не так плохо! Но, видно, испытания еще не кончились для злополучного маркиза в этот день. Приехав вечером к камергеру герцога Голштинского, он застал у него большое общество, среди которых было немало «разведчиков и креатур г. Бестужева». Окруженная многочисленной свитой, императрица встретила путешественника очень милостиво, но чувствовала себя как будто стесненной. Благодаря ловким маневрам, ему удалось все-таки добиться разговора с нею с глазу на глаз и он хотел воспользоваться этим, чтобы немедленно перейти к жгучему вопросу об императорском титуле. Но Елизавета уклонилась от этой темы и стала спрашивать его о здоровье французского короля. Тогда, все пытаясь придать своей беседе с государыней интимный характер, он намекнул на проект брака, когда-то отвергнутого во Франции, и воспоминание о котором, казалось бы, не могло быть очень приятным бывшей невесте. «Король, — сказал он, — не забыл до сих пор обстоятельств 1725 года. Они оставили в его сердце неизгладимое воспоминание. И он убежден, что ваше императорское величество примет его портрет с таким же удовольствием, с каким он вам его посылает».

Этот не совсем удачный мадригал, благодаря титулу, придававшему ему особое значение, заставил все-таки Елизавету вспыхнуть от удовольствия.

— Правда! Вы привезли портрет короля…

Шетарди на минуту растерялся. Он очень хлопотал о портрете в Версале, но, как и на другие свои ходатайства, получил уклончивый ответ: ему дали согласие на присылку портрета Людовика XV лишь условно — в том случае, если удастся заключить союз между Россией и Францией. Маркиз, как умел, старался теперь выпутаться из затруднения: «Желая предать своему изображению большее сходство, — уверил он Елизавету, — король заказал для нее новый портрет, и художник не успел еще закончить своей работы». Елизавета покраснела опять и подозвала рукой Брюммера и Лестока, чтобы маркиз в их присутствии повторил свой комплимент.

На этом разговор окончился. Но и сказанного было достаточно, чтоб внушить серьезные опасения врагам Франции, тем более, что в последующие дни Шетарди, видимо, опять сблизился со своим бывшим дипломатическим союзником: Мардефельд был убежден, что Бестужев бесповоротно, и душой и телом, предан Австрии, а последние инструкции Фридриха указывали на то, что прусский король собирается возобновить свой спор с венгерской королевой. Поэтому прусский посланник был готов прийти на помощь своему французскому коллеге с тем, чтобы, в свою очередь, воспользоваться услугами, которые маркиз мог оказать их общему делу. На следующий же день после приезда маркиза в Петербург он отправил в Берлин депешу, в которой намекал на свои новые планы. В незашифрованной части этой депеши мы читаем: «Императрица приказала принцу Гессенскому послать людей, чтоб устроить переправу через Неву, и таким образом маркиз Шетарди прибыл вчера, а через два часа имел уже честь ухаживать в апартаментах господина Брюммера за ее величеством, которая сказала ему, что рада его видеть, как графа Перузского (sic), но что, если он желает говорить с нею о делах, то пусть обратится к ее министрам». А шифром к этому было прибавлено следующее: «Все это была одна игра, и императрица сделала вышеуказанный ответ Шетарди, только чтоб обмануть своих министров; он же дал ей понять, что приехал не как посол, а как преданный, верный слуга, чтоб наблюдать за ее интересами и раскрывать перед ней плутни некоторых ее министров; при этом он советовал ей вести дружбу исключительно с вашим величеством».

Плохо осведомленный на этот раз, Мардефельд, очевидно, передавал лишь то, что слышал от самого Шетарди. Но он верил своему коллеге на слово и через несколько дней писал опять: «Маркиз так же хорошо принят при дворе, как и в былые времена». Это было верно; но было преждевременно все-таки приписывать этому большое значение. Шетарди, правда, имел свободный доступ во дворец, где его встречали очень любезно. Он присутствовал на всех приемах и торжествах и в день основания ордена Андрея Первозванного появился залитый бриллиантами, о происхождении которых все перешептывались между собой, а английский посланник заметил лукаво, что, вследствие толкотни во дворце, одна из великолепных звезд на груди маркиза потеряла несколько лучей. Но, несмотря на весь этот наружный почет, сам маркиз не мог не видеть, что Елизавета упорно избегает деловых разговоров с ним, хотя и относится к нему по-прежнему милостиво. Ее же министры, которых он пытался игнорировать, откровенно платили ему тем же и подчеркивали, что признают представителем Франции одного д'Аллиона, отказываясь, впрочем, входить с этим последним в сношения, так как в его нотах не упоминается императорский титул. И д'Аллион — в своих депешах в Версаль и в разговоре с возвратившимся послом, который в сущности послом не был — доказывал все более горячо и настойчиво на неудобства такого неестественного положения. Оно создавало между маркизом и его подчиненным натянутые отношения и должно было неизбежно привести к полному разрыву между ними, что и произошло вскоре в самой нежелательной форме.

В архиве французского министерства иностранных дел хранится документ под заглавием: Истинная история г. д'Аллиона; на полях его сделано замечание неизвестной рукой: «Это сочинение — роман, полный выдумок». В нем сказано, что французский поверенный в делах был сыном майнцского парикмахера; приставленный к г. де Бонак, он сопровождал его в Константинополь, откуда, после ряда непозволительных выходок, был отослан в Персию. Впоследствии он служил в России при Шетарди и, оставшись его заместителем в качестве поверенного в делах, злоупотреблял своим положением дипломата, устроил в доме посольства склад товаров и открыл в нем торговлю. На этой почве между обоими французами и вспыхнула ссора. На упреки Шетарди д'Аллион стал дерзко отпираться, и маркиз, выйдя из себя, ударил его по лицу. Поверенный в делах выхватил тогда шпагу, и Шетарди порезал себе два пальца, схватившись за лезвие; если бы не вмешательство секретаря, то исход этого столкновения мог бы быть трагическим.

В том, что между Шетарди и д'Аллионом действительно произошла ссора, которая могла иметь роковой исход, не остается сомнения. О ней стало сейчас же известно в городе — и притом в самых разнообразных версиях. Так, несколько недель спустя, встретившись на почтовой станции по дороге в Петербург с д'Аллионом, в то время уже отозванным во Францию, преемник Вейча, лорд Тироули, старался найти под париком бывшего поверенного в делах знак от бутылки, которую Шетарди будто бы бросил ему в голову. «Когда я приехал в Лиссабон, — писал Тироули, — посланник короля, мой предшественник, тоже только что побил консула; такова, должно быть, моя судьба при миссиях к иностранным дворам». Очевидно, рукопашные схватки были в дипломатических нравах того времени. Но так или иначе, Шетарди был ранен д'Аллионом. Он явился на прием во дворец с рукою на перевязи и уверял, что повредил ее, производя какой-то опыт с порохом. Елизавета рассмеялась на это, сказала, что его следует высечь, как ребенка, и послала ему розгу. Ни она, ни ее приближенные не поверили его объяснению, и вся эта история не могла естественно поднять его престижа.

Добившись вскоре после этого отозвания д'Аллиона и подарив Брюммеру портрет короля, а Лестоку — цинично объявившему, что он предпочитает изображение его величества в виде монет — 60.000 ливров, Шетарди все-таки ничего этим не достиг, так как Елизавета не меняла своего обращения с ним. Она весело пошутила насчет его раны и с тою же дружественной фамильярностью поздравила его с чином бригадира, который он в то же время получил: «Я не знаю, для чего я вас так хорошо принимаю, для того, что мне надобно было на вас досадовать; мы оба были вместе полковниками, а ныне я принуждена быть под вашею командою, понеже вы уже генералом». Все это было, без сомнения, очень мило, но оно ни к чему не вело. Уже в январе 1744 года в Версале отчетливо поняли это и стали настаивать на том, чтобы Шетарди воспользовался скорее льготами, которые были ему даны, чтобы оформить свое положение и начать серьезные переговоры о союзе. Но он придумывал в оправдание своего упрямого непослушания всевозможные извинения и оговорки: ему было трудно затронуть в разговоре с царицей вопрос об императорском титуле; она уезжала теперь в Москву, и там он надеялся найти более подходящий случай для подобной беседы. Но он не говорил при этом всей правды. Мардефельд эту правду знал, а через него она стала известна и нам: маркиз затрагивал перед Елизаветой вопрос об императорском титуле и предлагал даже обсудить его с одним из ее министров; он не захотел только, чтобы этим министром был Бестужев. Елизавета же, как и сам прусский посол, — находила его требование непомерным: но представитель Фридриха остерегался, разумеется, высказать Шетарди свой откровенный взгляд на этот счет.

Вообще роль прусской дипломатии во всем этом деле никогда не была достаточно освещена, что объясняется, главным образом, отсутствием документов: так все, что относится к нему в переписке Фридриха с Мардсфельдом, не было напечатано в Politishe Correspondens, на умышленные пропуски в которой мне уже приходилось указывать. Я постараюсь восполнить теперь этот пробел. До возникновения дела Ботта, разлученные примирением Фридриха с Марией-Терезией, французская и прусская политика не делали попыток к сближению; с другой стороны, прусский король не придавал тогда большого значения своему союзу с Россией ввиду явно австрийских симпатий Бестужева. Но мнимый заговор против Елизаветы, вызвавший международные осложнения, изменил его взгляд на дело. Можно с уверенностью сказать, что Фридрих до некоторой степени разделял иллюзии Шетарди насчет последствий этого события. Это видно по приказаниям, которые он немедленно послал в Москву: «Надо ловить мяч на лету (sic), — писал он Подевильсу, — я не пожалею денег, чтоб привлечь на свою сторону Россию…, теперь для этого подходящая минута, или нам никогда не удастся этого сделать. Мы должны расчистить себе дорогу, повалив Бестужевых и всех, кто может быть нам враждебен, и когда мы хорошенько зацепимся в Петербурге, то будем иметь возможность громко командовать Европе». А Мардефельду он писал: «Надо ковать железо, пока оно горячо; необходимо, чтоб наши интересы и интересы императрицы были абсолютно те же… надо свергнуть Бестужевых, или подкупить их… я убежден, что теперь благоприятное время для того, чтобы я привлек к себе Россию, или она никогда не будет моей».