Чтение онлайн

Все так, но у нас в семье безоглядная мамина приверженность работе и общественным делам время от времени рождала бурные дискуссии. Мы на самом деле почти ее не видели. Шесть дней в неделю она уходила из дому в половине восьмого утра и приходила к восьми-девяти вечера, иногда (очень редко) забегая на обед. Редкое воскресенье проходило без того, чтобы полдня она не провела то в училище, то в общежитии, где без конца что-то происходило, то в горкоме, то еще на каких-то городских мероприятиях. И каким-то образом она еще успевала вести домашнее хозяйство. Правда, бабушка, пока была жива, ей в этом помогала. Отец, человек по характеру очень мягкий и добрый, иногда не выдерживал и говорил, что пора отказаться от директорства, от горкомовских забот, лучше больше отдавать времени семье. Но мама, видимо, не могла иначе, и они снова находили общий язык. Так происходило, как я подозреваю, потому, что они очень любили друг друга.

И сейчас еще говорят о межнациональных браках как о чем-то неординарном, порой спорят о правомерности их, и можно представить, какой резонанс в семье отца вызвало его решение жениться на приезжей учительнице. И только мое рождение привело стороны к обоюдному согласию, а вскоре моя мама завоевала среди многочисленной отцовской родни непререкаемый авторитет. Людей ценят прежде всего – тем более в семье – за искренность, трудолюбие, доброту, готовность к безоглядной помощи. Все это новые родичи мамы нашли в ней, особенно в трудные военные и в послевоенные годы.

И не только родичи. В силу своей журналистской профессии мне приходилось бывать в самых разных уголках Дагестана. Нередко речь при знакомстве, как водится, заходила о том, кто откуда. И если меня спрашивали о родителях, то очень часто оказывалось, что мои новые знакомые то ли учились у мамы, то ли еще каким-то образом она принимала участие в их судьбе.

Это не мудрено. Первое Буйнакское педучилище было первым в нашей республике средним специальным учебным заведением, в котором получали образование не только те, кто потом трудился на педагогической ниве. Среди буйнакских выпускников можно найти людей самых разных профессий. А очень многие из них потом занимали высокие должности, находились у руля республики. И очень часто, узнав, чей я сын, люди рассказывали мне, как Елизавета Саввична Балковая тем или иным образом оказала влияние на их личную судьбу. Вспоминали слова, которые она им говорила, вспоминали, как устраивала их учиться, поселяла в общежитие, помогала на первых порах деньгами, устройством на работу, решала какие-то личные проблемы… И возникала, конечно, скатерть-самобранка, и воздавалась хвала моим родителям, заслуги в которой я никакой не имел.

Но людям, наверное, приятно было ответить добром хотя бы через много лет на сделанное им когда-то добро, пусть даже так посредственно – через меня. И всегда это было очень трогательно. А я думал в такие минуты, что сделанное однажды добро никогда не пропадает и воздается сторицей. Потому что недоданное мне в детстве общение с мамой, которая отдавала свое время и силы другим людям, возвращалось мне сохраненной материнской любовью таким необычным образом.

Делегаты IV съезда учителей Дагестана. Слева первая – Е. С. Балковая

Мама была убежденным коммунистом, она безоглядно верила в марксистско-ленинские идеалы и еще у себя в станице в двадцатых годах была одним из комсомольских организаторов (отсюда и наган в кармане). Высокая нравственность, буква и дух закона оберегались ею свято. Когда отец в 50-х годах затеял строительство саманного дома, чтобы выбраться, наконец, из той квартиры-холодильника, то он строил его четыре года, постепенно прикупая в магазине необходимые материалы, возводя в один год стены, на второй – крышу и т. д. Мама не дала ему даже взаимообразно ни одной доски из обширного хозяйства педучилища. Помню, как отец одновременно и смеялся, и возмущался этим, говоря, что потом, мол, заплатим, время ведь не ждет. Нет, говорила мама, нет, и все.

Что до меня, то я относился к партии и комсомолу совершенно индифферентно, вступая в них по инерции, чтобы и в школе, и в институте, и в работе не быть белой вороной, тем более, став журналистом. И хотя искренне считал, что строительство коммунизма все-таки идет, хотя и не очень шибко, во всем, однако, легко распознавал фальшь и показуху, а у большинства людей – маску на лице. Но по молодости не придавал этому большого значения. Взрослея, стал думать больше, особенно после падения Хрущева. А к концу шестидесятых годов я уже пришел к выводу, что 17-й год был для страны ужасной ошибкой.

Когда я впервые поделился дома своим открытием, мама гневно оборвала меня, сказав, что я ничего не понимаю. Но я, размышляя, все больше утверждался в своем мнении. Время от времени я затевал свои крамольные рассуждения, пытаясь обратить родителей в свою веру. Мне действительно было жаль, что правда не открывается им. Мама ни разу ни в чем не согласилась со мной, она спорила, а когда мои аргументы стали становиться все более неопровержимы, то просто прекращала разговор.

Отец, член партии с 1945 года, тоже принципиально отвергал мою концепцию развития революционных событий, но в то же время с некоторыми моими аргументами соглашался. Он был учителем математики, и у него было много друзей. Мы не доспорили на эту тему, он умер в 1972 году, и его, как мне тогда показалось, провожало полгорода, вереница автомашин тянулась от Буйнакска почти до самого кладбища в Кафыр-Кумухе.

Я часто думаю, что сказала бы мама о происходящем сейчас? После второго буйнакского землетрясения в 1975 году она вышла на пенсию, продала за бесценок с таким трудом построенный дом и переехала в Махачкалу, ведь в Буйнакске она оставалась после отца одна целых три года.

Поселилась у дочери, моей младшей сестры. Но при своем независимом характере мечтала о собственном уголке. Мои и сестрины уговоры мало действовали на нее, она хотела самостоятельности. Года через три я тогда уговорил ее пойти в обком партии, попросить комнату, если она уж так ее хочет. Я говорил, что при ее заслугах, наградах и званиях, многочисленных высокопоставленных учениках для всесильной партии, служению которой отдано столько лет, не составит особого труда удовлетворить просьбу персональной пенсионерки.

Она долго не соглашалась, боясь отказа, вероятно, предполагая это. Но я, хотя и знал о фальшивости убеждений многих чиновников, наивно предполагал, что не до такой же степени. Но маму даже не пустили в обком (помнится, она просилась на прием ко второму секретарю), а на письменное заявление, отправленное по почте, не было никакой реакции. Мы с ней больше к этому вопросу не возвращались. И я ни разу не посмел в качестве еще одного аргумента при наших дискуссиях вспомнить этот эпизод.

Больно вспоминать, но я должен рассказать это для читателя, если он хочет знать, каким сильным человеком была моя мама. Я думаю, что так мог себя вести только необычайно сильный человек. Она умерла на руках у всей нашей семьи в 1981 году. Она знала, что умирает, и мы это знали, но ничего нельзя было поделать, медицина не могла помочь, а оперироваться в призрачной надежде на выздоровление мама не захотела. Мы подолгу беседовали с ней последние два месяца, как будто никогда до этого у нас не было для этого времени. Последнюю неделю я метался по всему городу в поисках кислородных подушек, которые облегчали немного ее состояние: одна подушка – на полдня. До последней секунды мама была в полной и ясной памяти и говорила с каждым из нас, кто собрался вокруг ее постели. Последние слова, которые она вдруг совершенно неожиданно произнесла, были: «Может, я что-нибудь делала не так?» – и она вопросительно, с надеждой посмотрела на меня. «Ты все делала правильно, мама», – ответил я и благодарю бога, что у меня нашлись тогда эти слова. «Ну и хорошо», – умиротворенно произнесла она. И через несколько секунд ее не стало.

Каждый сын хотел бы рассказать о своей необыкновенной маме. Я – тоже. Но у меня вроде не было до сих пор для этого морального повода, хотя я только и делаю, что уже больше тридцати лет рассказываю со страниц печати о самых разных людях. Но теперь я рассказал о своей маме хоть малую толику, потому что меня попросил об этом известный у нас в Дагестане педагог и краевед из Буйнакска Булач Имадутдинович Гаджиев, который готовит очередную свою книгу. Для этой книги мои строки о маме. Спасибо Вам за это. Далгат Ахмедханов».

В конце девятнадцатого столетия плотник Александр Иванович Крупнов из деревни Озерки Арзамасского уезда Нижегородской губернии в поисках работы обошел пол-России, пока свой выбор не остановил на Темир-Хан-Шуре. Здесь со своей семьей он прожил 20 лет. Как-то во время строительных работ ураганный ветер сбросил его с высокой крыши на мостовую.

Остались шестеро сыновей. Все они выросли настоящими людьми. Во время Отечественной войны полковник Леонид Крупнов командовал дивизией. Машинист Александр Крупнов был одним из первых стахановцев на железной дороге. Старший лейтенант Федор Крупнов имел в подчинении роту, полностью ставшую отличником боевой и политической подготовки. Остальные трое братьев Крупновых, Дмитрий, Андрей и Иван, были так молоды, что еще не определились.