Чтение онлайн

После смерти отца Аверелла, железнодорожного магната Э. Г. Гарримана, всё его нажитое с нуля состояние унаследовала мать Аверелла. «Богатейшая женщина мира», как её тут же окрестили журналисты, посвятила себя филантропии. Независимость глубоко укоренилась в характере женщин семейства Гарриман. Мэри Гарриман-Рамси, сестра Аверелла, ещё студенткой прославилась тем, что приезжала в Барнард-колледж в экипаже, запряжённом четверкой коней, которым правила собственноручно. Она же основала Юниорскую лигу – национальную организацию, продвигающую идеи Джейн Адамс, лидера движения поселенцев и социальных реформаторов. Со временем Мэри Рамси стала ключевой фигурой в рузвельтовской Администрации национального восстановления, призванной проводить «Новый курс» на стабилизацию бизнеса и создание рабочих мест для выхода из Великой депрессии. Имея перед глазами пример таких женщин, Аверелл хотел, чтобы и его дочери были настолько независимы, насколько сами пожелают, – редкостное среди людей его класса чувство. Со временем же, как он надеялся, дочери подключатся к его бизнесу в той мере, в какой сочтут нужным. Если они проявят терпение и открытость, то в скором времени станут ему «ближайшими и лучшими из друзей». В конечном итоге Мэри всё-таки предпочла искать для себя более традиционного счастья в браке и семейной жизни, а вот Кэти с энтузиазмом приняла предложение Аверелла.

Когда Аверелл писал это письмо, он не мог предвидеть, что помимо совместной работы в Сан-Валли им с Кэти предстоит провести бок о бок четыре года за наведением дипломатических мостов в столицах двух европейских стран, охваченных войной. По-хорошему компанию Авереллу в этом деле должна была бы составить его вторая жена Мари, но из-за проблем со зрением она предпочла остаться в Нью-Йорке. Для Аверелла идея привезти дочь в Лондон была отнюдь не революционной, а скорее продолжением семейной традиции. Его отец брал с собою жену, сыновей и дочерей в поездки по миру. Так, в 1899 году семилетний Аверелл вместе со всей семьёй отправился в организованную и профинансированную его отцом исследовательскую «экспедицию Гарримана» на Аляску, где они вместе с выдающимися американскими учеными, художниками, писателями и фотографами объехали всё побережье. {4} В следующие годы они летом путешествовали по Европе на только что появившихся тогда автомобилях. Наконец, в 1905 году, по завершении Русско-японской войны, отец Аверелла взял с собою всю семью в Японию, где изыскивал возможность постройки задуманной им всемирной сети железнодорожного сообщения.

Полученное от Аверелла приглашение привело Кэти в восторг. В детстве Муш, их гувернантка-англичанка, чуть ли не каждое лето возила сестёр Гарриман в путешествия по Британии или Франции. Этот опыт привил Кэти чувство сродства с европейцами и тягу к приключениям. Но поначалу американское правительство отказывалось выдавать Кэти разрешение на выезд в Лондон к отцу на том основании, что она якобы не принадлежит к необходимому в условиях военного времени персоналу. Авереллу пришлось обратиться за помощью к своему другу Гарри Гопкинсу, давнему соратнику и советнику Рузвельта. И Гопкинсу удалось выправить Кэти рабочую визу в Лондон, но не на правах сотрудницы посольства, а в качестве военного корреспондента – вопреки отсутствию у неё опыта такой работы. Неустрашимая Кэти без тени смущения написала Гопкинсу: «Кто-нибудь дверь откроет или масло за столом передаст – и получает заслуженное вежливое “спасибо” в ответ. <…> Но относить банальное “спасибо” к той возможности, которую вы передо мною открыли, просто бессмысленно. <…> Я благодарна чрезмерно и буду испытывать такую благодарность чертовски долго». Она вылетела из Нью-Йорка в Лондон транзитом через Бермуды и Лиссабон на роскошной «летающей лодке» Dixie Clipper [4] и прибыла в британскую столицу 16 мая 1941 года, почти сразу после последнего и страшнейшего массированного германского авианалёта. Пятьсот с лишним бомбардировщиков люфтваффе на протяжении почти семи часов сбрасывали на Лондон смертоносный груз, превратив в груду дымящихся развалин множество домов, в том числе и историческое здание Палаты общин.

В Лондоне Кэти первое время работала в Международной службе новостей [5] , а затем корреспондентом еженедельника Newsweek, акционером которого являлся Аверелл, щедро вкладывавший средства во многие британские бизнес-проекты. Она собиралась в командировку на фронт, в Северную Африку, но вместо этого пришлось уйти из Newsweek и уехать с отцом в Москву. «Я в восторге от твоего поступка – и очень тобою горжусь. О планах же на будущее не беспокойся», – письменно заверил её Аве. Однако в Москве вся журналистика свелась к собиранию газетных вырезок и фотокопий статей для ежедневного новостного бюллетеня посольства, и занятие это сама Кэти сравнивала с «вырезанием бумажных кукол» {5} . Теперь же, составляя брошюру о Крыме, Кэти нашла массу информации по истории полуострова от глубокой древности по XIX век включительно. А вот с поиском сведений о событиях последних десятилетий возникли затруднения. Как-то раз она решила нанести послеобеденный визит пожилой даме по имени Мария Чехова, сестре знаменитого драматурга Антона Чехова. Перебравшись из-за туберкулёза в целебную воздухом Ялту вместе с матерью и сестрой в 1898 году, Чехов именно там написал две свои самые известные пьесы – «Три сестры» и «Вишнёвый сад». Сам писатель умер ещё в 1904 году, а его восьмидесятитрёхлетняя сестра так и осталась жить в элегантном белом особнячке с видом на море на склоне по-над Ливадией; каким-то образом ей удалось уберечь эту дачу от разорения нацистами. Визит в гости к мисс Чеховой представлялся Кэти многообещающим: кто лучше неё мог рассказать ей о последних пятидесяти годах российской истории и культуры? Однако, хотя мисс Чехова и оказалась дамой «очаровательной, полной жизни и восторга от знакомства хоть с кем-то из американцев, – писала Кэти Муш, – …чёрт знает сколько времени ушло на то, чтобы хоть что-то вытянуть из неё о дореволюционной истории этой части побережья, поскольку Советы, похоже, очень опасались затрагивать этой тему». Наотрез отказалась Чехова рассказывать что бы то ни было «о том, что происходило на протяжении полутора лет оккупации». Вскоре Кэти стало понятно, что в этом отношении Мария Чехова ничуть не уникальна. На такую же всеобщую сдержанность натолкнулась она и во дворце. «Местные, работавшие в Ливадии повсюду, казалось, вовсе ничего не знали», – жаловалась она своей бывшей гувернантке.

Перед поездкой в Москву в октябре 1943 года знающие люди предупреждали Кэти, что будничная жизнь в России ни на что не похожа. «Я думала, переезд сюда – начало работы на прессу и всё такое – станет последним в моей жизни ужасом, – писала Кэти сестре из Лондона перед самым отъездом. – Теперь же понимаю, что лондонское крошево – это просто курам на смех». Она ожидала найти Москву городом ветхих деревянных домов и грубых, неулыбчивых людей, но ошиблась. Во многом Москва оказалась такой же, как любой современный западный город. По широким бульварам грохотали полученные по ленд-лизу американские грузовики, а трамваи были так набиты пассажирами, что напомнили Кэти поезда с болельщиками, возвращающимися в Нью-Йорк из Нью-Хейвена после игры Гарвард-Йель. Но при всей их суетливой спешке москвичи, как казалось Кэти, пребывали в вечном движении в никуда. Прохожие, кроме разве что престарелых, дружно обгоняли спортивную Кэти, торопясь побыстрее пристроиться в очереди за продуктами или напитками – и всего лишь ради того, чтобы простоять в этих очередях по многу часов. Кэти бы, может, и порасспросила их о причинах столь парадоксального поведения, но общаться с местным населением ей было запрещено. Разрешено же ей было вращаться лишь в кругу американских дипломатов и журналистов, у многих из которых, кстати, были русские подруги «из конченых проституток» {6} . Зачастую ей и поговорить по-дружески, кроме как с отцом, было не с кем. В кипящем многомиллионном городе она оказалась, по сути, в изоляции.

К 1945 году американский народ по-прежнему мало что знал о своём восточном союзнике. Дипломатические отношения между Россией и США в 1917 году, с приходом к власти большевиков, были разорваны, а восстановлены лишь в 1933 году, когда президент Рузвельт счёл возможным всё-таки признать СССР. Всё это время деловой или научный обмен между двумя странами был крайне ограничен; впрочем, и до революции 1917 года, Россия мало интересовала американцев. Русский для изучения в качестве иностранного языка выбирали единицы. До переработки одним профессором Чикагского университета франко-русской грамматики в англо-русскую в начале XX века в Америке не было ни одного учебника русского языка. И ко времени приезда Кэти в Москву по-прежнему имелся лишь один внушающий доверие англо-русский разговорник для начинающих: «Упрощенный русский. Методика» Бондаря. Впрочем, Кэти поначалу даже и не знала о его существовании и уже в Москве одолжила экземпляр Бондаря у кого-то из коллег по дипломатическому корпусу.

Но языковой барьер был лишь одним из препятствий на пути к пониманию Советского Союза. Кэти быстро уяснила, что советские граждане, с которыми ей доводилось контактировать в Москве или кататься на лыжах на Ленинских горах, «дружелюбны и откровенны» {7} , а вот на официальном уровне познакомиться с кем-либо поближе и выяснить их личное мнение практически невозможно, так как все озвучивают лишь позицию высшего советского руководства. Кэти была далеко не единственной, кому довелось столкнуться с таким затруднением. За несколько недель до Ялтинской конференции Госдепартамент запросил у американского посольства биографические данные советских деятелей, с которыми предстоит работать. Джордж Кеннан, поверенный в делах Аверелла в посольстве и один из немногих экспертов-советологов на дипломатической службе, ответил, что эту просьбу невозможно выполнить. Советы никогда не предают огласке никакую информацию персонального свойства о своей бюрократии, и посторонние могут почерпнуть мало-мальски конкретные сведения о советских чиновниках разве что из некрологов, когда «они более не представляют пользы для зарубежного мира». Ни дружба, ни проявления взаимного интереса, ни акты доброй воли в этой среде не практикуются. Из разъяснения Кеннана следовало, что если советский бюрократ и «делает доброе или обязывающее к чему-либо дело, то лишь потому, что этого требуют интересы его правительства», что «личные взгляды советского чиновника практически или вовсе никак не влияют на его поведение. <…> Взгляды советского чиновника вырабатывает для него государство». Соответственно, во всём, что касается формирования политики, «личные отношения – кроме, разве что, личных отношений со Сталиным – никак не влияют на подобного рода решения» {8} . Сколько бы ни тщились понять Советский Союз хоть Кэти, хоть тот же Кеннан, область непонимания оставалась столь же необъятной как территория самого СССР.

Когда Кэти была подростком, её мать Китти опасалась, что без должного присмотра со стороны гувернантки, из дочери вырастет «спортсменка» и не более того {9} . (Не лишенное самоиронии опасение, учитывая, что сама Китти была отменной наездницей и метким стрелком.) И в Лондоне, и в Москве жизнь Кэти определенно выходила за рамки верховой езды, стрельбы и лыж. Мачеха всё больше беспокоилась о перспективах Кэти остаться в старых девах, хотя в Лондоне у Кэти недостатка в пылких ухажёрах не было, и календарь свиданий бывал расписан на неделю-другую вперед {10} . В Москве же с достойными женихами было явно туговато. Большинство женщин её социального круга и возраста, включая старшую сестру-погодку Мэри, давно вышли замуж и обзавелись детьми. Но сама Кэти считала, что у неё на это ещё будет уйма времени когда-нибудь в будущем.

Аверелл некогда прочил себе Кэти в ближайшие друзья, но отношения между ними в суровых условиях военного времени из отцовско-дочерних переродились скорее в товарищеские, нежели в дружеские, – как между партнёрами по бизнесу или коллегами по работе. И, хотя жизнь в России была неприятной во всех отношениях, Кэти была твердо намерена оставаться рядом с отцом вплоть до окончания войны. Один из самых настырных её поклонников, командующий ВВС союзников в Средиземноморье генерал Айра Икер даже написал ей пророчески: «Вы застрянете в СССР на долгое время, если и дальше будете при своём папе вернейшим адъютантом» {11} .

Теперь у «вернейшего адъютанта» оставалось всего семьдесят два часа до прибытия в Ливадию американской делегации, а всё вокруг было по-прежнему не готово к приёму гостей, и это тревожило. Икры было столько, что хватило бы на целый город, а вот уборных и для одной большой семьи маловато; простынями, доставленными из роскошнейшего отеля, были застелены жесткие и кишащие клопами матрацы.

Но это же Россия – страна крайностей и противоречий, где видимость часто не имеет ни малейшего отношения к реальности. Где витрины магазинов Москвы искушают прохожих заманчивыми выкладками, а внутри пусто и купить просто нечего. Где излишества, которых ни один американец в военное время не то что позволить, а даже представить себе не может, в резиденции посольства есть – шампанское на завтрак, букеты ирисов и георгинов на тумбочке у Кэти, – а стёкол в окнах, выходящих на южную и восточную стороны, нет вот уже два с лишним года – с тех пор, как их выбило взрывной волной при бомбардировке в дни битвы за Москву {12} . Вот и здесь, на черноморском осколке империи, три могущественнейших в мире человека соберутся в царском дворце, который выбран за эту самую роскошную меблировку и лакировку, иначе подлежал бы порицанию и осуждению.

Сара Черчилль, стоя на палубе линкора «Орион», любовалась на крейсеры, стоящие в бухтах Великой гавани под древними стенами Валлетты, столицы Мальты. Корабли казались вырубленными из известняковой породы этого скального острова-крепости, а стены города уходили вверх по спирали, и на каждом витке здания складывались в подобие трёхмерной мозаики. Впервые Сара посетила Мальту полтора года назад вместе с отцом и была потрясена цветовой гаммой острова. До этого она, как аналитик данных воздушной разведки Женского вспомогательного корпуса (WAAF [6] ) ВВС Великобритании, два года изучала результаты аэрофотосъёмки Мальты и Средиземноморья, и поэтому знала их не хуже Лондона. Вот только те снимки были чёрно-белыми, а в реальности все дома, церкви и государственные здания так и светились ярко-розовым заревом в лучах утреннего солнца.