Чтение онлайн

В последние месяцы, однако, Рузвельт явно стал более осторожно относиться к выказываемым Черчиллем опасениям относительно перспектив трёхсторонней конференции. Черчилль был этим остро уязвлен и весь январь настойчиво вытягивал из Рузвельта согласие предварительно встретиться на Мальте, чтобы выработать в общих чертах единую позицию по вопросам, которые будут обсуждаться в Ялте {24} . Особенно тревожили Черчилля гарантии независимости Польши. Американцы, по его мнению, недооценивали все тонкости этой деликатной проблемы, в то время как Советы постоянно держали их в уме, не озвучивая. Сталин, конечно, был беспощадным и коварным автократом, но Черчиллю хотелось верить, что он окажется человеком слова. «Будь у меня возможность еженедельно встречаться со Сталиным за обедом, никаких проблем не было бы вовсе», – заявил он однажды {25} . В октябре 1944 года Черчилль и Сталин встретились в Москве. Тогда два государственных мужа достигли тайного соглашения, по которому Советы после освобождения Балкан не будут вмешиваться в дела Греции, где традиционно сильно британское влияние, а Великобритания взамен обязуется держаться подальше от Румынии и Болгарии. Сталин пока что данное тогда обещание выполнял. Черчилль, однако, всё так же насторожённо относился и к людям в сталинском окружении, и к историческим силам, веками формировавшим Россию. Как и в эпоху государей-императоров, Кремлю нужно было доминировать в Восточной Европе. Глубоко укоренившаяся в национальном сознании озабоченность защитой западных рубежей России от врагов, угрожающих вторгнуться и хлынуть вглубь страны по бескрайним равнинам, накрепко засела и в умах советских вождей. Гитлеровское нападение на СССР в 1941 году – операция «Барбаросса» – стало последней и самой наглядной материализацией страха перед подобным вторжением и одновременно примером его обоснованности, поскольку вполне могла бы увенчаться успехом. Преследуя свои национальные интересы, Советы готовы были эксплуатировать малейшие разногласия между двумя западными партнёрами. Польша для России исторически была предметом вожделения. Но именно статус гаранта суверенитета Польши вынудил Великобританию объявить войну гитлеровской Германии. А потому именно по польскому вопросу британцам и американцам следовало заранее прийти к твердому соглашению.

Рузвельта же, напротив, более всего заботило, как бы его приватная встреча с Черчиллем на Мальте не вызвала у мнительного Сталина подозрений, что западные союзники якобы что-то замышляют у него за спиной. Вот Рузвельт и отклонял просьбы Черчилля об этой встрече одну за другой на том основании, что неотложные дела в Вашингтоне никак не позволяют прибыть на Мальту ранее крайнего срока перед вылетом в Ялту. Кроме того, Рузвельт предпочитал «неформальные» обсуждения всех вопросов с партнёрами по переговорам, а потому и не видел нужды в подготовке и согласовании повестки {26} .

Рузвельт планировал уделить всей встрече в Ялте не более пяти-шести дней. Однако близящийся конец войны требовал решения глубоких идеологических вопросов устройства послевоенной Европы, и Черчилль полагал, что этого времени никак не хватит. Наконец, не выдержав, он съязвил: «Даже у Всевышнего на это ушло семь дней» {27} . Черчилля неотступно преследовали угрызения совести из-за того, что он сам назвал «безрассудством победителей» в Первой мировой войне {28} . Тогда они почему-то уверовали, что обеспечили мир на поколения вперёд, и не удосужились выстроить институты достаточно крепкие, чтобы служить гарантией сохранения мира. В результате старые раны воспалились и прорвались гнойниками новых бедствий – мировым финансовым кризисом, крахом Лиги Наций, национальным унижением Германии и, в конечном итоге, новой и ещё более кровопролитной войной. На этот раз, писал Черчилль Рузвельту, союзникам нужно действовать осмотрительнее; иначе «конец у этой войны может оказаться ещё более разочаровывающим, чем у предыдущей» {29} . Сотрудничество между союзниками в этом плане имело решающее значение. Как сказал Черчилль министру иностранных дел Энтони Идену за несколько дней до отъезда на конференцию: «Единственной надеждой для мира является согласие между великими державами. <…> Если они рассорятся, наши дети обречены» {30} .

Взглянуть на британского премьера хоть издали собрались несметные толпы мальтийцев и защитников острова. Для них он был – политический гигант, но для стоящей рядом с ним женщины Уинстон Черчилль был просто папой. Однако Сара всегда знала, что есть в её папе нечто особенное. Он был осиян тем самым ореолом величия, что заставляет гостей за обедом, мигом сбегав за ручкой и бумагой, записывать каждое изречённое им слово. Но при всей своей напористой риторике и силе характера папа оставался заботливо-любящим отцом, позволявшим детям кататься на себе верхом и сочинившим песенку «Бедный мопс Уаг» в утешение дочерям, когда их любимый пёсик тяжело заболел. После школы Сара больше всего любила проводить время с отцом в саду их имения Чартвелл, где они занимались совершенно необычным делом – кирпичной кладкой. Ручной труд каменщика именно в силу его полной отстраненности от политики лучше всего помогал Уинстону расслабиться. Он собственноручно возвел сотни ярдов кирпичных стен по периметру садов Чартвелла. Хотя у отца был и профессиональный каменщик по вызову, он предпочитал брать в «напарницы» Сару. У них выработалась совершенная система: Сара подавала отцу кирпичи и по мере надобности замешивала раствор, а Уинстон выполнял собственно кладку, но при этом доверял Саре следить за тем, чтобы верхний ряд кирпичей на стене шёл прямо и ровно. Так каменщик с подручной проводили множество приятных совместных часов в тихом восхищении созерцательно-слаженными движениями друг друга. {31}

И теперь, двадцать лет спустя, она снова была при отце в роли верной подручной. Перед этим у них бывали долгие периоды разлуки – во время театральных гастролей Сары. Учитывая возраст и классовую принадлежность Уинстона, даже удивительно было, что он совершенно не возражал против её сценических выступлений, – но ведь и его собственная мать, богатая американская дебютантка Дженни Джером, была женщиной необычной по меркам своего времени: писала пьесы для театров лондонского Вест-Энда, имела, по слухам, множество любовников и, достоверно, татуировку в виде змеи на запястье. По сравнению с ней Сара попирала условности ещё достаточно робко. Напряжение же в отношениях между дочерью и отцом возникло лишь однажды, когда она сбежала в Нью-Йорк, чтобы выйти замуж за Вика Оливера, актёра много старше её, а Уинстон решения дочери не одобрил и всячески пытался отговорить её от этого мезальянса {32} .

Но война снова свела вместе и сблизила Сару и Уинстона. Ещё в начале конфликта Уинстон с супругой Клементиной решили, что кто-то из членов семьи должен всегда находиться при нём в качестве адъютанта, защитника, помощника и конфидента во всех поездках. Не все Черчилли годились на эту роль. Клементина страдала аэрофобией {33} . Старшая дочь Диана была замужем, имела троих детей и терпеть не могла политику. Второй ребенок и единственный сын Рэндольф служил майором, блестящим умом был в отца и даже иногда сопровождал Уинстона в поездках, однако любил выпить, и, выпив, становился дерзок и нагл, что никак не способствовало исполнению им деликатной роли помощника Уинстона в напряжённых переговорах с высокими ставками. Мэри, младшая из всех, в 1942 году летала с родителями в Квебек на встречу Уинстона с Рузвельтом. Мэри была умницей, имела звание офицера Вспомогательной территориальной службы, но – слишком юна, на восемь лет моложе Сары, и потому неопытна. Таким образом, именно Сара и оказалась идеальным выбором. И возраст подходящий, и ум острый, и отточенное понимание актуальных военно-политических проблем налицо благодаря службе на станции разведки ВВС в Медемнхеме.

Но немалую роль в выборе сыграла и глубокая взаимная привязанность отца и дочери. Сара с детства ощущала себя «одиночкой» {34} . Будучи девочкой нервной и робкой, подругами в своём социальном кругу она, по сути, так и не обзавелась. И в подростковом возрасте большую часть дебютного сезона Сара провела, прячась в ванной комнате и играя в карты со своей кузиной Юнити Митфорд, лишь бы не вступать в разговоры со сверстниками {35} . С раннего детства она испытывала робость и неловкость перед отцом. Прежде чем обратиться к нему, Сара тщательно «приводила в порядок» свои мысли. Если же нужно было сообщить отцу нечто по-настоящему важное, она предпочитала делать это в письменной форме. Но, хотя Сара знала, что уступает отцу и в красноречии, и в сообразительности, она всё-таки полагала, что понимает его, а он её тем более, даже без слов. В семье все, кроме отца, дразнили её за застенчивость, но он им мигом подрезал злые языки, говоря: «Сара скрытна, как устрица, и своих тайн нам не выболтает» {36} .

В тихие часы при отце, занятом кладкой кирпичей, Сара изучала его, как натуралист изучает редкий вид. Она сделала наблюдение, что «доверенной аудитории он позволяет наблюдать, как кружатся и обволакивают проблему его мысли». И Саре отчаянно хотелось стать частью этой «доверенной аудитории», войти «в лигу тех, кто способен если не помочь, то хотя бы понять, куда он пытается выйти со своей идеей». Вот она и решила «потренироваться мыслить – не о тех же вещах, что и он, а таким же образом, как мыслит он, и начать применять такое мышление к определенным практическим проблемам». Даже не проговаривая этого вслух, она хотела дать ему понять, что шагает с ним «молча в ногу». Теперь никто, кроме разве что её матери, не знал происходящего в голове Уинстона Черчилля лучше Сары {37} .

По этой причине Сара и оказалась теперь на Мальте, где, стоя на палубе, наблюдала за нетерпеливо вышагивающим туда-сюда отцом. Никому в британской делегации, кроме разве что его протеже Энтони Идена, не мог поведать Уинстон всю глубину своей озабоченности всевозможными подводными камнями предстоящей конференции и, что ещё тревожнее, разочарования в своем главном американском союзнике. Но даже у Идена имелись собственная повестка и политические цели на будущее. А Уинстону нужно было иметь рядом кого-то, с кем можно поделиться гнетущим грузом, кто горит желанием ему помочь, кто способен умерить мощь словесного потока, изливаемого им за закрытыми дверями, и в то же время правильно истолковать его чувства, остающиеся не проговоренными. Дома это была Клементина, давно и тщательно отшлифовавшая до блеска способность канализировать неуёмную энергию мужа, направляя его страстные порывы в конструктивное русло. У Сары, в отличие от матери, не было за плечами сорокалетнего опыта управления Уинстоном Черчиллем, однако и она успела достаточно поднатореть в этом деле. Как в Чартвелле она помогала отцу класть кирпичи ровно с помощью отвеса и направляющих, так и здесь она могла направлять и корректировать курс его речей, когда зашкаливающие эмоции угрожали сбить его верной дороги.

В 9:35 на горизонте, наконец, показался президентский крейсер ВМС США «Куинси». Самым малым ходом шёл он в гавань, обходя сети противолодочных заграждений. Эскадра из шести «Спитфайров» сновала по небу, и группы встречающих на берегу ожили, приветствуя крейсер сначала летящим прогоном национального гимна США, а затем туром «Боже, храни короля». С помощью буксира военно-морскую махину водоизмещением 13 000 тонн стали дюйм за дюймом подводить к причалу. Два судна оказались в узкой губе борт о борт и на столь близком расстоянии, что Сара могла рассмотреть лица всех присутствующих на палубе «Куинси». Команда медленно подползающего американского корабля стояла навытяжку, и Сара вынуждена была признать, что заокеанские моряки, воины и лётчики смотрелись «существами высшего порядка». Премьер-министр перестал мерить шагами палубу и также встал навытяжку на верхней площадке у одного из трапов. Он, правда, обещал Рузвельту встретить его «на пристани по прибытии», но теперь решил, что вполне сойдёт и так.

Когда «Куинси» поравнялся с «Орионом», толпа вдруг разом умолкла. На мостике прибывшего океанского крейсера у самых перил в гордой позе, хотя и в инвалидном кресле, восседал сам президент Соединённых Штатов. Они с премьер-министром молча обменялись вежливыми приветствиями. Черчилль отдал честь, неторопливо козырнув. Рузвельт тут же отсалютовал в ответ, после чего оба дружно свели и крепко стиснули перед собой ладони. Всего лишь миг – и напряжение последних месяцев развеялось вкупе с накопившимся обоюдным недовольством, и пара старых друзей почувствовала прежнее душевное единение. Даже Саре, всю жизнь проведшей в окружении высокопоставленных особ и государственных деятелей, эта сцена запомнилась как «до дрожи пронзительное зрелище» {38} . По ту сторону гавани, на борту «Сириуса», стояли и наблюдали за исторической встречей министр иностранных дел Великобритании Энтони Иден и высокопоставленные американские делегаты Гарриман, Гопкинс и Стеттиниус. В этот момент, как позже признался Иден, мир, «казалось, замер, запечатлевая веху в истории» {39} .