Чтение онлайн

Вольдемар Францевич сквозь стекла очков просунул Недобежкину свои любезные глаза. Король милостиво кивнул.

В следующие десять минут Аркадий Михайлович снял с себя старую, истертую в метро и автобусах чужими спинами и плечами, кожу и переполз в новую, свеженькую, сверкающую ослепительной чистотой, надев тончайшее белье, а на него — костюм, стилизованный под капитанскую, даже, точнее сказать, адмиральскую форму.

— Странно! И меня судьба обряжает в морскую форму. Завидчая, Завидчая! Все, что соприкасается с тобой, начинает волноваться, словно море.

Аркадий Михайлович представил, как он при луне обнимает Элеонору в парке среди платанов и кипарисов. Как выглядят платаны, Недобежкин плохо представлял, но воображение нарисовало ему красочную картинку и развесило на ней свои названия. Аркадий Михайлович повел Элеонору по этому воображаемому миру, сорвал „гиацинт", подвел к „бельведеру" и, взяв со столика бутылку „Абрау-Дюрсо", налил его в два бокала „баккара". Раздался хрустальный звон. Они выпили шампанского, и долгий поцелуй соединил губы влюбленных. Недобежкин очнулся от сладких грез и стал перекладывать содержимое карманов своего старого костюма в новый. В часовой карман он с удовольствием опустил брегет Людовика XV, а цепь-шатлен пустил по животу, закрепив ее на жилете специальной пуговкой. Галстук он заколол роскошным аграфом с изумрудами и рубинами. Остальные прихваченные с собой драгоценности рассовал по наружным карманам, спрятав во внутренний карман только кошелек из сумочки Ангия Елпидифоровича да три толстые пачки сторублевок. Проверив на запястье кнут, Недобежкин повернулся к зеркалу, в которое нарочно до этого не смотрел в течение всего процесса переодевания, чтобы не портить себе впечатления.

Если бы ангел небесный сошел с небес и предстал перед облагодетельствованным судьбой аспирантом, то он бы, наверное, произвел на него меньшее впечатление, чем вид самого себя в новейшем и сверхмоднейшем костюме. Те, кто на протяжении веков имели счастье наблюдать схождение с небес ангелов, могли бы засвидетельствовать, что их чувства не идут ни в какое сравнение с тем благоговением, какое испытывают к себе перед зеркалом молодые люди, одетые в новые костюмы фирмы „Пол Готье". С девушками, впервые примеряющими платья фирмы „Пол Готье", случаются глубокие обмороки и восторженные истерики, их посещают экстатические видения. И мужчины, и женщины в нарядах этой фирмы „Пол Готье" кажутся себе небожителями, спустившимися на землю, чтобы своим видом осчастливить человечество.

Вольдемар Францевич в потных очках просунулся в комнату к Недобежкину и даже сквозь незапотевшие частички очков увидел преображение. От неожиданности он споткнулся в дверях и упал перед новоявленным ангелом ниц, тем самым как бы признав его сошествие с небес.

— Тьфу, черт! Очки запотели. Простите великодушно! Насилу уговорил вашего коллегу подстричься и подровнять бороду. Нельзя же с такой бородой и — в капитан-смокинг, извините, но это нонсенс, говорю я ему, а он мне о катакомбной церкви рассказывает. Хорошо, ваш юноша его убедил, очень симпатичный молодой человек. Я бы мечтал иметь такого приятного молодого человека в помощниках.

В этот момент Недобежкин оторвался от созерцания своего вида в зеркале и обернулся к хозяину подпольного магазина. Тот, уже протерев очки и водрузив их на нос, потерял дар речи, воззрившись на аспиранта.

— Ей-богу, феноменально! А говорят, что не одежда красит человека! Она его открывает. Это моя теория, что одежда, закрывая тело человека, обнажает его душу. Какая у вас прекрасная и страшная душа. Я вызвал вам лимузин. Настоящий американский лимузин, такой на весь Советский Союз один, и он не у генерального секретаря КПСС, а у нас, то есть у вас, он в вашем распоряжении.

Тут Вольдемар Францевич превратился, в отличие от Вити Шелковникова, не в сахарный завод, а в целый сахарный концерн — и с такой сладостью в губах, в ноздрях и во взоре, что Недобежкина чуть не стошнило.

— Мне бы хотелось получить деньги вперед за все услуги. Особенно мы дорожим нашим лимузином и, хотя у нас лучшие в СССР шоферы, никогда не позволяем клиентам превышать скорость, но, согласитесь, что нестерпимо, сидя в лимузине, видеть, как тебя обгоняют „Жигули" и „Москвичи", поэтому мы берем с клиентов сто рублей в час. Если же вы захотите превысить скорость, то цена увеличивается вдвое за все время пользования лимузином.

— Сколько я вам должен? Говорите сразу. Деньги для меня не имеют значения! — проговорил Недобежкин сакраментальную фразу, которую столько раз читал в приключенческих романах. Пока кошелек убитого им Ангия Елпидифоровича был в его кармане, естественно, деньги для него не имели никакого значения. — Я беру у вас лимузин на трое суток.

— Ага! — закатив глазки к потолку, произнес «сахарный концерн», мечтающий встроить в свою систему сахарный заводик Вити Шелковникова. — Это будет за все про все с бельем, обувью и парикмахерскими услугами плюс двадцать четыре на три и помножить на два за превышение скорости минус скидка за длительность пользования. Два костюма по две с половиной тысячи и ваш четыре тысячи триста, — называл Вольдемар Францевич какие-то астрономические суммы, о существовании которых в природе раньше Недобежкин и не помышлял, но теперь ему стало даже жалко этого расторопного человека с манерами дипломата и официанта, что тот упускает свой шанс. Аспиранту захотелось подсказать ему, чтобы он увеличил расценки вдвое, втрое, но тот уже назвал сумму.

— Двадцать одна тысяча девятьсот шестьдесят один рубль.

— Округлим до двадцати двух, и мне понадобится еще одна машина, из самых лучших, — проговорил новоявленный адмирал, а точнее, адмирал-аспирант.

Обладатель дипломатических манер согласно кивнул, начиная слегка опасаться насчет денег, уж не фальшивомонетчик ли перед ним.

— Это будет еще семь тысяч пятьсот.

— А теперь выйдите на минутку! — приказал Недобежкин хозяину и в одиночестве начал считать сторублевки, с помощью заветного кошелька быстро получая недостающую сумму и заготавливая деньги впрок на мелкие и крупные расходы, которых, как он чувствовал, предстояло немало. Надо сказать, что теперь он доставал из кошелька не разрозненные мелкие купюры, а сразу сторублевые банковские пачки по десять тысяч каждая.

Когда Недобежкин вышел в ту комнату, где оставил своих верных клевретов, и подал хозяину в коробке из-под новых туфель всю сумму, — у хозяина должна была бы возникнуть мысль: где же тот прятал на себе эти сторублевки, — но Вольдемар Францевич занялся подсчетом. Возможно, эта мысль его и посетила, но уже после того, как друзья исчезли.

Теперь все трое были примерно в одинаковых костюмах, однако сразу бросалось в глаза, что костюм Недобежкина несоизмеримо шикарнее, хотя и на других тоже были золотые пуговицы и золотое шитье, но костюм аспиранта отличался особым великолепием, а может быть, дело было в самом Недобежкине. Только теперь стало ясно, насколько он хорош собой, высок, строен и большеглаз, даже волосы — еще вчера прямые, сегодня вились крупными волнами. Петушков, с аккуратно подстриженной бородой и уже в фуражке, из-под козырька воззрился на своего друга, не узнавая его. Он готов был поклясться, что еще утром тот и ростом был ниже, и глаза имел не такие огромные, и кожу не такую гладкую и ослепительную, а если вспомнить, каким он был неделю назад, когда они расстались у Валеньки Повалихиной, то это был совершенно другой Недобежкин.

— Аркадий Михайлович! — Шелковников задыхался от восторга, кости его совершенно излечились от перенесенных ударов судьбы, а точнее кулаков и ног, которые на него обрушились за последние два дня. — Рад представиться, к вашим услугам — всегда и вечно.

— Хорош! Прямо яхтсмен! Капитан-бомж, да и только! — рассмеялся аспирант.

— А вы прямо вылитый принц-наследник престола. И главный адмирал флота! Ей-богу! Честное слово говорю! — заливался Виктор.

— Лорд адмиралтейства, — подсказал ему Недобежкин.

— Нет, вы не лорд, вы принц! — начал, было в порыве верноподданнических чувств спорить капитан-бомж, но, вспомнив, что решил никогда не спорить с сильными мира сего, закричал:

— Вспомнил! Точно, вы — вылитый лорд адмиралтейства и принц-наследник! Это же у них, как у нас — генеральный секретарь, он же и председатель Совета министров. Они там, в Англии, тоже по нескольку должностей совмещают.

Если Недобежкин уже начинал слегка страдать от своей королевской роли и начинал понимать, что теперь не вырвется из-под цепкого внимания всех этих Шелковниковых, Петушковых, стариков Центрального и Черемушкинского рынков, Гарун-аль-Рашидов и еще тысяч неизвестных ему людей, если Петушков страдал, не зная, как вести себя аскету во внезапно надетом на него мундире адмирала какого-то несуществующего флота яхтсменов-миллиардеров, то Шелковников упивался своей ролью. Он — капитан яхты миллиардера, лицо достаточно влиятельное. Он не претендует на самую главную роль, он не претендует даже на главную роль среди ролей второстепенных, но зато он играет главную роль для всех, кто никаких ролей не играет. И еще ему очень хотелось сейчас же, отпросившись у Недобежкина, поехать на киностудию, хотя сегодня было воскресенье, появиться там на черном лимузине. Он уже услышал от Вольдемара Францевича, что его хозяин заказал второй лимузин.