Чтение онлайн

— Он правда при деньгах? При огромных деньгах? — зашептал хозяин на ухо Вите.

— Бабки есть, бабки есть, Вольдемар Францевич. Штуки кусками нарезаны, — так же скороговоркой шептал Шелковников. — Не бойтесь. Кожу с людей снимает, как с килек, два ногтя — дерг и в рот, не бойтесь, Вольдемар Францевич, все до копейки получите. Только — тсс! Полное инкогнито.

— А этот?

— Это его правая рука. Жуткий тип. Кличка Ханжа. Сумочку видите — это картечью ему ее разодрали. Но я вам ни слова.

— Молчу, молчу! — суетился дипломат. А что было делать? В его магазине одевались все — от работников горсовета и районных отделов ОБХСС, особенно жены этих работников, до членов различных преступных организаций.

Вот почему ГУМ приватизировал не кто-нибудь, а Вольдемар Францевич, и пусть не говорят, что он сделал это с помощью теневого капитала, нет, он приватизировал его с помощью своего собственного честно нажитого капитала, который он скопил, общаясь с таким трудным и малоприятным контингентом, как подпольные миллионеры и представители партийно-административной элиты. А Вольдемар Францевич не гнушался заниматься трудным и опасным делом накопления первоначального капитала, обслуживая запросы этой категории людей, и ему одному из десятков тысяч повезло, его не посадили, не ограбили, не убили, не довели до сумасшествия или инфаркта, и вот у него — ГУМ, а в управляющих кто? Вы догадались уже? Да, Шелковников. Однако — тсс! Об этом пока молчок.

— Как вы распорядитесь своей старой одеждой? — задал друзьям неожиданный вопрос Вольдемар Францевич. — У нас есть дополнительные бесплатные услуги. Первое, мы отправляем старую одежду на дом клиенту, второе — пускаем в комиссионную продажу, третье — отправляем в утиль или, по желанию, подвергаем ее кремированию.

— Кремированию? Это противно христианскому обычаю! — выпалил из-под козырька адмиральской фуражки совсем одуревший от нахлынувших на него впечатлений Петушков. — Я не желаю кремировать. Отправьте в комиссионную продажу на воспомоществование неимущих.

Вольдемар Францевич согласно закивал, с сомнением прикидывая ценность для неимущих останков гардероба бывшего аскета. Он уже по опыту знал, что те, кто без сожаления кремировали или отправляли свою старую одежду в утиль, навсегда становились его клиентами. Те же, кто заговаривал о комиссионной продаже, и особенно те, кто, полностью обновив свой гардероб, уносили с собой старую одежду, те навсегда пропадали для Вольдемара Францевича — их он у себя больше не видел. И сейчас он пытался угадать, прикажет ли этот странный новый клиент завернуть его старье.

— Дорогой Вольдемар Францевич! — совсем не капитанским сахарным тоном оповестил Шелковников. — Предоставляю вам заботу о моем бывшем гардеробе, я полностью доверяюсь в данном вопросе вашему опыту.

Бывший бомж упивался своим умением говорить светскими фразами. „Спасибо Семену Исааковичу Гольцу! От него я тоже немало почерпнул в интеллигентном обращении!" — с благодарностью вспомнил он еще одного своего учителя, имевшего срок за хозяйственные преступления и помогавшего приятному молодому человеку пополнить свое образование.

— Мою одежду заверните и упакуйте в коробку, перевяжите ленточкой. Он понесет. — Указал аспирант на своего адмирала.

— С удовольствием! — откликнулся капитан-бомж, сверкнув золотым зубом и пуговицами с якорями.

Недобежкину вдруг стало нестерпимо жаль оставлять хищному галантерейщику свой костюм.

— Мне бы очень хотелось посмотреть кремацию моего костюмчика! — заявил капитан-бомж. — Аркадий Михайлович, позвольте порадовать вас лицезрением кремации моего костюмчика. Вы доставите мне истинное наслаждение. По гроб жизни! Аркадий Михайлович!.. — забормотал бомж.

— Хорошо! Хорошо! — согласился адмирал флота.

— Зря ты, Аркадий, потакаешь этому сатанинскому обряду, — возмутился Петушков, которому, впрочем, было любопытно. — А тебе, Виктор, надо бы подумать над созданием своего музея.

Хитрый Петушков нашел верный путь переубедить Шелковникова.

— Ты что же, хочешь сжечь свой главный костюм? Костюм Марлона Брандо, в котором он впервые пришел на киностудию, оценивается в полтора миллиона долларов и висит в голливудском музее кино.

Тут Шелковникова осенило, какую глупость он чуть было не совершил. Он, прищурившись, озадаченно оглядел Петушкова. Капитан-бомж проникся к адмирал-аскету некоторой симпатией.

— Кхе, — кашлянул Витя, нахлобучивая по принципу Петушкова фуражку на уши, — Аркадий Михайлович, как вы считаете, может быть, я поспешил со своим решением? Если можно взять свое решение обратно, я бы хотел сохранить для истории кино мой костюм.

Недобежкин задумался. А собственно, почему он захотел унести с собой свою старую одежду? Что было дорогого для него в его старом костюме, в галстуке, в разношенных и уже изношенных туфлях? Почему он испытал к этим обноскам щемящее чувство жалости, словно это была не его одежда, а он сам или дорогие его сердцу родители? Почему? Потому что они согревали и защищали его, потому что вместе с ним несли тяготы его прошлой жизни. Какие тяготы? Разве занятия в библиотеке — это тяготы? Разве посещение Вали Повалихиной — это тяготы? Может быть, предзащита — это тяготы? Нет, это была безмятежная райская жизнь. Но снова попасть в капкан этой безмятежной райской жизни он не хотел. Он захотел отрезать себе путь назад. Теперь, когда злой волшебник Ришаров обрядил его в костюмчик самого главного адмирала некоего таинственного флота, он чувствовал себя Колумбом, пустившимся открывать Америку, и возвращаться назад в Испанию к своей тусклой и серой жизни ему не хотелось. Ведь и Колумб, когда возвращался, открыв Америку, возвращался совсем в другую Испанию — в Испанию, где он стал Колумбом!

— Хорошо, — согласился Недобежкин, — ты, Витя, сохранишь свой костюмчик, а я сожгу.

— Аркадий, это сатанизм, сатанизм, и ничего больше! — возмутился Петушков. Ришаров радостно бросился готовить кремационную печь в третьей комнате, где друзья еще не были.

— Это очень правильное решение! Каждый принял наиболее мудрое для него решение! — заворковал чародей готового платья.

— Давайте ваш пакет. Открываем дверцу. Брюки, пиджак, пардон, белье и придавим туфельками, а сверху — носочки, как флаг. Не боитесь, что придется исходить тридевять земель, чтобы вернуть себе сожженную кожу? Семь железных посохов сточить и семь железных сапог износить нужно, чтобы вернуть сожженное. Не раскаетесь? — искушал Вольдемар Францевич аспирант-адмирала.

— Кочегары! К топке! Капитан, полный вперед!

— Слушаюсь! — откликнулся Вольдемар Францевич и включил ток.

Тигельная кремационная печь загудела. Сквозь огнеупорное окно было видно, как по краям вспыхнули брюки и костюм, окрасившись рубиновым цветом, потом и туфли начали пылать зеленоватым огнем. В стекло стали биться языки пламени, и Недобежкину показалось, что он услышал плач и мольбы любимых и дорогих ему людей, которые просили пощадить и спасти их.

— Ну, вот и все! Прошу получить пепел! — Вольдемар Францевич протянул Недобежкину небольшую пластмассовую коробочку.

— Языческий обряд! Как хотите, но это язычество чистой воды и не по-хозяйски. Вещи надо утилизовать. Башмаки были еще вполне сносные, а за костюм на Минаевском рынке дали бы сорок рублей, не меньше, — обрел дар речи Петушков.

— Вот это агрегат! Куда же дым девается? Наверное, японский — восхитился Шелковников, оглядывая помещение для кремации изношенных костюмов. — И музыка мне понравилась. Это что, полонез Огинского прозвучал? Очень торжественно.

Получив коробочку с пеплом, Недобежкин сунул ее в наружный карман, кивнул хозяину и повел своих друзей к выходу. Пора было ехать на конкурс. Друзья вышли в прихожую.