Чтение онлайн

Спрыгнув с коня на землю, он последовал за мною, шедшим впереди с товарищами, и вместе со своими боярами вышел за ворота. Он стоял на одном холме, мы — на другом. Обняв крест, который нес в руках, я возгласил честной гимн: «Петре, любишь ли меня? Паси агнцы моя!» По окончании церковного песнопения государь прислал к нам одного из бояр с такими словами: «Я проводил тебя до места, где кончается моя земля и начинается вражеская; именем Господа прошу тебя, не губи к моему позору своей молодой жизни, ибо знаю, что завтра суждено тебе без пользы, без вины вкусить горечь смерти». Я отвечал: «Пусть Господь откроет тебе врата рая так же, как ты открыл нам путь к язычникам!»

Бруно из Кверфурта суждено было вернуться назад от печенегов через пять месяцев, он окрестил «примерно тридцать душ», как сам утверждал. Скромные успехи на почве окультуривания печенегов еще раз доказали, что это «жесточайшие» из всех язычников. Но сам факт возвращения проповедника целым и невредимым показывал любовь к нему Господа. На радостях Бруно назначил печенегам в епископы одного из своих товарищей, а Владимир взял на себя финансирование Печенежской епархии.

Впрочем, куда больше понравилось печенегам мусульманство. Ровно через два года после путешествия Бруно в плен к печенегам, по словам арабского писателя Аль-Бекри, попал некий «ученый богослов, объяснивший некоторым из них ислам, вследствие чего те приняли его. Намерения их были искренними, между ними стало распространяться учение ислама. Остальные, не принявшие ислама, порицали их за это. Дело кончилось войной. Бог дал победу мусульманам, хотя их было только двенадцать тысяч, а язычников вдвое больше. Мусульмане убивали их, и оставшиеся в живых приняли ислам. Все они теперь мусульмане, есть у них ученые и законоведы, и чтецы Корана».

В общем, Владимир оказался прав: из миссии Бруно Кверфуртского ничего не вышло. Слава Богу, хоть сам уцелел — даром только потратили денежки на «христианизацию» трех десятков печенегов.

ИЗ ГРЯЗИ В КНЯЗИ. В своем политическом и человеческом росте князь Владимир прошел длительную эволюцию от полудикаря до гуманиста, сомневавшегося даже в том, стоит ли казнить разбойников, если Христос сказал: «Не убий!» Пока князь размышлял над этим богословским вопросом, душегубов развелось столько, что в Киев стало не проехать. На каждом дубе сидело по своему Соловью (согласитесь, чисто бандитское прозвище), и где было найти на них по Илье Муромцу? Потом реальная политика пересилила, и бандюков, мешавших цивилизованному бизнесу, перебили без пощады.

Священникам удалось убедить князя, что для «толстовства» еще не созрели исторические предпосылки. Непротивление злу насилием — не метод в борьбе с беспредельщиками. Государство и есть аппарат насилия. Главное, чтобы оно было разумным аппаратом и не резало всех без разбору.

Свою первую жену — полоцкую княжну Рогнеду — Владимир поимел после штурма прямо на глазах у своих воинов и дяди Добрыни. Любой шестнадцатилетний юнец, каким был тогда будущий святой, о таком подвиге мог бы только мечтать. Арабские путешественники отмечали, что русы не видят ничего плохого в публичном проявлении сексуальной активности. Они сочетались с девушками, не стыдясь купцов, которым привозили живой товар. Точно такой же образ жизни вели, по уверениям арабов, и князья Руси. Они брали наложниц на совместных пирах с дружиной. Князь демонстрировал таким образом приближенным свою силу во всех отношениях. Это было доказательством его здоровья и производительности.

Характерно, что даже в XVIII веке будущий знаменитый полководец фельдмаршал Румянцев в бытность капитаном любил драть девок на пушечном лафете, выстроив в каре вокруг себя свою роту. Эти грубые солдатские обычаи — в природе мужчин. А кем были первые киевские князья, как не предводителями военных банд?

Красоту принцессы Византии можно было купить, только плюнув на языческих богов

Но то, что прокатило с Рогнедой из Полоцка, не годилось для овладения сестрой византийского императора Анной из Константинополя. Статусная девушка требовала другого обращения. И хотя Македонская династия, к которой она принадлежала, происходила от простых армянских крестьян, сути дела это не меняло.

За сто лет народные корни прочно скрылись под покрывалом из императорской порфиры, натянув которое делали в Царьграде «настоящих» царских детей. И раз Владимиру хотелось после сотен наложниц именно «царской невесты», значит, нужно было креститься и оставить старые разгульные привычки. Только без насилия опять не обошлось — правда, «брать» за волосы пришлось не девушку, а саму Империю.

Император Василий II. Сцена на ипподроме

КОГДА КРЫМ НАЗЫВАЛСЯ ТАВРИДОЙ. Летом 988 года Владимир захватил в Крыму Корсунь — так называли русы византийский Херсонес. Херсонес находился на месте современного Севастополя. Там до сих пор можно увидеть его развалины на берегу Карантинной бухты. Да и Крым еще назывался не Крымом, а Тавридой и Газарией (память о том, что некоторое время им владели хазары), никаких татар там еще не было. И даже половцы туда еще не пришли. Овладение Херсонесом дало Владимиру контроль над Черным морем — отсюда, из самого южного порта полуострова, разбойничьи ладьи руссов можно было рассылать от Синопа до Константинополя. И Константинополь сдался: темноволосая красавица Анна с удивленно приподнятой бровью (так изображена она даже на фреске в Софийском соборе) отправилась в далекий Киев, чтобы возлечь подле ненасытного варварского князя, через женское тело причастившегося к вере Христа.

Христианским именем Владимира стало греческое Василий — в переводе «владыка». Священники, не мудрствуя лукаво, просто перевели его языческое славянское прозвище. Тем более, что старшего брата Анны, вошедшего в историю под прозвищем Болгаробойца, звали точно так же.

Десятинная церковь. Главное детище Владимира

Владимир успел невероятно много. Как ни один правитель Руси до него. Но в летописи с 997 года по 1014-й зияет пропуск. Получается, князь ничего не делал все последние семнадцать лет своего правления? Нет! Просто дела его были мирные. Он строил. И не только оборонительные валы и Десятинную церковь, но, по-видимому, и Софийский собор, который напрасно приписывают его сыну Ярославу. Деяния Владимира Святого были столь велики, что вызвали у того же Ярослава настоящий комплекс неполноценности. Кое-что из папиных свершений Мудрому даже пришлось «переписать» на себя — примазаться к чужой славе.

Мозаика Богородицы в Софии Киевской. Скорее всего, создана при отце Ярослава Мудрого — Владимире Святом. Сын «переписал» на себя

Два года назад по заказу одного из украинских телеканалов мы снимали цикл документальных фильмов «Следами пращуров». Очередная серия называлась «Мифическая библиотека Ярослава Мудрого». Летним солнечным днем наша троица зашла под прохладные своды старого собора и провела в нем почти целый день. Мы снимали мозаики, фрески, поднимались в башни и записывали интервью с двумя удивительными исследователями, работавшими тогда в заповеднике «София Киевская» — доктором исторических наук Надеждой Никитенко и ее коллегой — Вячеславом Корниенко.

Оба они выдвинули смелую гипотезу, что Софийский собор не был детищем Ярослава Мудрого. В лучшем случае этот князь только завершил его. А основное строительство проходило при отце Ярослава — Владимире Крестителе и старшем брате — Святополке Окаянном.

Вячеслав Корниенко подвел меня к стене и обратил внимание на одно из граффити — надпись была оставлена чьей-то рукой в 1019 году, а Софию, по официальной версии, Ярослав заложил в 1037-м. Как мог появиться этот текст на стене за восемнадцать лет до начала возведения храма?

Надежда Никитенко указала на еще одну странность. В башне Софии Киевской имеется фреска, изображающая несколько сцен из жизни Константинополя — в том числе императора Василия Болгаробойцы на ипподроме в окружении свиты и своей сестры Анны, ставшей женой князя Владимира. Ярослав Мудрый был сыном Владимира от полоцкой княжны Рогнеды, с которой его отец разошелся ради брака с этой византийской принцессой.

Общеизвестно, что у Ярослава были плохие отношения с отцом — правя Новгородом, сын даже отказался платить дань Владимиру в последний год его жизни. Так зачем же Ярославу было заказывать художнику портрет женщины, которая стала причиной расставания его матери с мужем? Не логичнее ли предположить, что подлинной заказчицей фрески была сама Анна, вместе с которой в Киев приехали греческие мастера? Тоскуя по пышной столице Византии, Анна и попросила запечатлеть на память несколько картин из жизни города своего детства. Ярослав никогда не был в Константинополе. Его такой сюжет явно не должен был интересовать. Особенно, если учесть, что полжизни он провел в войне с другими сыновьями Владимира за киевский престол.