Чтение онлайн

Кинолог Коротаев натягивал поводок, не позволяя Дориану вырываться далеко вперед, и всё больше приходил к мысли, что поймать беглеца по кличке Парашистай будет очень не просто. Направление движения всё больше и больше забирало к северу в те места, где человеческие поселения встречаются редко, а низко висящие тучи обещали дождь, что сильно осложнит Дориану его работу.

Впрочем, может это и к лучшему. То, что сержант Коротаев знал о Парашистае, приводило его к мысли, что самым замечательным окончанием погони для них будет потеря Дорианом следа и возвращение домой. В конце концов, Парашистай не сможет находиться в тайге вечно, и однажды выйдет к людям.

Вот тогда его и поймают.

А им с Дорианом вовсе незачем рисковать жизнью.

Я промок. Дождь не сильный, но бесконечный, — моросит мелкими каплями, и нет от него спасения даже в лесу. Уже вторая половина дня. Мелкие кровососы донимают, но я постепенно начинаю привыкать к ним. Я продолжаю передвигать ноги, и эти простые движения ведут меня не только к свободе, но и к жизни. Ручей привел меня к роднику, из которого брал начало, — здесь я снова вдоволь напился. И снова неторопливо побежал дальше — на север. Я понимаю, что мне пока не надо останавливаться, потому что, мокрый, я быстро замерзну, да и не так далеко оторвался от преследователей, чтобы расслабляться. Я, по-прежнему, думаю, что командир группы захвата, если он выжил, обязательно пойдет по моему следу.

И я продолжаю вспоминать.

Мне семь лет. Через две недели первое сентября. Мама практически всё приготовила для школы, — у меня есть тетради, карандаши, букварь, ранец. Надо купить костюм и белую рубашку. Но мама с отцом сидят на кухне, и мама плачет. Отец успокаивает её, но у него плохо получается. Я захожу на кухню и хочу сказать, что мы договаривались сегодня пойти в магазин, но — я стою и молчу. Наверное, именно в этот момент я понял, что скоро моя спокойная жизнь должна резко измениться, но это понимание казалось таким нереальным, что я сделал просто. Вышел с кухни и ушел в свою комнату. Сел у окна и стал смотреть на рябину за стеклом. Листья на дереве еще не поменяли цвет, но я твердо знал, что скоро это произойдет. Так же и с мамой, — еще ничего не случилось, но я знал, что это вопрос ближайшего времени. И когда у меня появилось это знание? Когда пришло осознание — год назад, полгода, месяц или пару минут назад? Конечно же, тогда в семилетнем возрасте я не думал об этом. Я просто начал создавать в своем воображении очередной мир, куда я мог спрятаться от неприятной действительности.

Я полагаю, что осознал факт неминуемой смерти матери в ближайшее время тогда, когда мама вернулась из санатория. Осознал, и сразу постарался спрятаться от этого знания. Сложил неприятную правду в дальний тайник памяти, чтобы уже никогда не извлекать.

В тот день мы все-таки пошли в магазин и купили мне костюм, белую рубашку и черные туфли. Мама улыбалась, глядя на меня. Отец одобрительно хлопал по плечу и восхищенно цокал языком. Я вертелся перед зеркалом, словно был несказанно рад обновкам. Но ощущение будущего праздника полностью отсутствовало, потому что улыбка у мамы была грустная, восхищение отца равнодушным, а моё веселье вынужденным.

В оставшиеся три месяца, пока была жива мама, я старательно прятал от самого себя простой факт — я непроизвольно мысленно считал уходящие дни, точно зная, когда мама уйдет навсегда. Я точно знал день её смерти, и не пытался что-то изменить. Да, тогда я еще не подозревал о силе своих рук. Но разве это оправдывает меня?! Для чего тогда дар предвиденья, если просто знать и ничего не пытаться изменить?

Я помню открытый гроб и белое лицо мамы. С одной стороны, я, по-прежнему, уверен в том, что это не моя мама, а посторонняя женщина, а с другой стороны, мне надо подойти и поцеловать её в лоб. Мне страшно сделать первый шаг к гробу. В сгустившейся тишине я стою, как столб, не замечая, как странно смотрят на меня люди. Они ждут от меня слез и безутешных рыданий, они уверены, что ребенок в моем возрасте должен показать всю глубину и невосполнимость утраты. Они ждут от меня всплеска эмоций.

Я бы так и стоял, не сдвинувшись ни на шаг, если бы не появилась Она.

Богиня появилась справа от меня. Я почувствовал тепло её ладони. Она сверху вниз посмотрела на меня и, поймав её взгляд, я вдруг начал беззвучно плакать. Слезы текли из моих глаз, словно я только сейчас понял, что мамы больше нет. Потом я подошел к гробу, положил левую руку на сложенные руки мамы и поцеловал её холодные губы.

Надо было в лоб, но Богиня сказала мне поцеловать в губы.

«Будь собой, если ты считаешь, что это посторонняя женщина, то целуй в губы».

Затем я отошел от гроба и остановился рядом с отцом. Он — слева, Богиня — справа. Отец положил мне на плечо руку, а Богиня просто держала меня за руку. Отцовская рука была тяжелой, а Её ладонь — нежной.

Маму похоронили, помянули в столовой, и мы с пьяным отцом вернулись домой. Он практически сразу уснул на диване, а я взял лист бумаги и карандаш. В тот вечер я нарисовал первый рисунок — белое лицо мамы в гробу. Нарисовал не совсем сам, — мне помогала Богиня. Иногда просто говорила, как вести карандаш, а порой накрывала мою руку своей и линия на бумаге получалась такой, какой нужно. И этот процесс — нанесения карандашных линий на бумаге — оказал на меня магическое действие, которое осталось со мной навсегда. Результат совместного рисования мне показался и красивым, и странным. На рисунке была мама. Да, не какая-то посторонняя женщина, а моя мама, та, которую я знал и любил. Она, как живая, лежала и, наверняка, просто спала. А та женщина, которую я сегодня целовал в холодные губы, действительно никакого отношения ко мне не имела. Похоронили не маму, а кого-то другого человека. Мама просто спит на рисунке.

Так мне сказала Богиня.

И я Ей сразу поверил.

Я иду быстрым шагом по лесу, который в сумерках кажется живым. Прямо передо мной в траве видны уши зайца. Вон тот густой куст, как медведь, который ждет, когда я подойду ближе. А в ветвях раскидистой ели затаилась рысь.

Я смело иду вперед, потому что знаю: самый страшный зверь — это человек.

Например, такой, как я.

Когда они вышли из густого ельника и, перейдя через большую поляну, вошли в сосновый бор, сержант Коротаев повеселел.

— Люблю сосны, — сказал он, — они такие красивые. Воздух здесь чище и вкуснее.

— Лучше смотри вперед, может, увидишь ублюдка, — хрипло сказал капитан. Он устал, — отсутствие регулярных физических нагрузок и кабинетная работа делали своё дело.

— Нет, Дориан спокоен, значит, Парашистай еще далеко.

— Сколько мы уже бежим? — спросил капитан.

— В пять утра вышли, сейчас двенадцать, значит, семь часов, — ответил лейтенант.

Дориан остановился и стал обнюхивать землю. Сержант, подбежав к нему, присел и осторожно раздвинул мох.

— Что там? — капитан Ильюшенков обессилено привалился к сосновому стволу.

— Здесь он срывал грибы. Причем, делал это аккуратно, старался не повредить грибницу.

— Какая разница, — аккуратно он это делал или нет?

— Ну, — задумчиво ответил сержант, — вообще-то, это говорит о том, что он в лесу не новичок. Он знает, как выживать, он не кружит по лесу, а ровно держит направление на север. Мы преследуем его уже семь часов, и, судя по поведению Дориана, мне кажется, что между нами расстояние такое же, как и в начале погони.

После минутного молчания, капитан отрывисто сказал:

— Отдых пятнадцать минут.

Он сидел, привалившись к сосне, жевал плитку шоколада и думал. Всё оказалось не так просто, как он полагал: сил хватит еще на пять-шесть часов бега, Парашистай оказался вовсе не раненым зверем, а вполне даже здоровым скаутом, способным и пищу найти, и ориентироваться в пространстве. Это, конечно же, не повод, чтобы прекратить погоню, но теперь понятно, что быстро ничего не получится. А, значит, надо рассчитать свои силы и продолжать погоню.