Чтение онлайн

С трудом разлепив губы, я, мысленно усмехнувшись, чуть слышно говорю:

— Конец света уже наступил, ибо Я — пришел. И когда поражу пастыря, то овцы стада его разбредутся, ибо увидят мерзость запустения на святом месте, ибо наступит великая скорбь, которой не бывало от начала времен, ибо апокалипсис, подобно молнии, поразит всех и вся, и к трупам слетятся стервятники, чтобы поживится свежим мясом лжепророков и тех, кто поверил им.

Отец Федор услышал каждое моё слово. Я вижу это по его глазам. Он смотрит на меня с некоторым удивлением, словно я неведомая букашка, которую он готов прихлопнуть. Затем его лицо отдаляется, но зато стремительно приближается ботинок.

И я снова проваливаюсь в бездну.

Когда я вновь возвращаюсь, боль, по-прежнему, со мной, но теперь она тупая. Беспокоит не сильно, но и полностью не исчезает, как бы давая понять, что она всегда будет со мной. Может, это то, что мне надо — через боль всегда помнить о том, что мой путь тернист и труден, что идти супротив стада сложно и муторно, что одиночество — это тяжкая ноша, которую нужно тащить в гору.

Теперь я чувствую тело, но это тоже одна сплошная боль. Видеть я не могу, но понять, что с телом способен. Я отпускаю сознание — это так просто, когда боль окутывает его — и смотрю на себя со стороны.

Моё тело лежит на плоском камне, как бы на возвышении, но значительно ниже, чем стоит отец Федор. Мои руки вывернуты назад и привязаны к ногам, петля затянута на шее: при любой попытке двинуть конечностями, петля сразу затягивается и душит меня. Наверное, так должно быть, потому что я еще не пробовал подвигать руками или ногами.

Пророк говорит, обращаясь к пастве, и я, вернув сознание назад, слушаю:

— Испытание веры бывает всегда, в каждую секунду и каждую минуту. Грех присутствует везде, и в этом мудрость Бога, ибо только так Он сможет отделить зерна от плевел, только таким образом Он приведет Избранных в Царство своё.

— Мало только молиться и выполнять заветы Господа нашего, недостаточно соблюдать ритуалы и постится, трудится во славу Бога и с именем его на устах отдыхать от трудов праведных. Надо каждое мгновение думать о Нем, и сопровождать мысли молитвой, истовой и ежедневной, ибо только так мы сможем увидеть искушающего нас Сатану. Ибо он явит вам чудеса, и, забыв об истинном Боге, вы принесете ему свои души.

— Коварство и хитрость Сатаны огромно и выразительно, — он называет себя доктором и дает вам призрачный шанс на излечение, но есть ли среди нас те, кто излечился?

— Нет! — отвечает громкоголосый хор паствы.

Я улыбаюсь. Я знаю, что тени не способны на благодарность, и теперь я уверен в том, что тени легко предают тех, кто помог им. Так же, как они легко обманывают, когда надо вывернуться и сохранить свою совесть в неприкосновенности. Так же, как они легко предают родных и близких, когда искушение выгодой сильнее родственных чувств. Так же, как они легко перешагивают через трупы, когда встает вопрос об их жизни.

Стадо обречено, даже если пастух уверен в правильности пути.

— Есть ли среди нас те, кто почувствовал облегчение после того, как испытал на себе чары Сатаны?

— Нет!

Звук отрицания отскакивает от стен и возвращается эхом, и я его слышу многократно, словно молоток раз за разом бьет по шляпке гвоздя. Тупая боль в голове усиливается, и в этом есть определенная прелесть — уж лучше боль, чем моё ничем не обоснованное доброе отношение к тем, кто приносил ко мне телесное страдание.

Иногда я думаю, что мой основной и главный Дар — убивать.

— Сатану можно убить только сообща. Только, когда мы все вместе скажем ему — нет! Только, когда в едином порыве мы нанесем ему удар. Есть ли среди нас хоть кто-нибудь, кто встанет на его защиту? Ибо если таковой будет, даже если он только мысленно желает ему добра, мы не сможем одолеть Сатану.

— Я спрашиваю — какое наказание заслуживает искушающий нас?

— Смерть!

И снова эхо шелестящим звуком пронзает пространство пещеры.

— Я спрашиваю — уверен ли каждый в своем решении?

— Да!

— Я спрашиваю — нет ли колебаний в вере и доброты в сердце по отношению к Сатане?

— Нет!

Я двигаю ногами, и петля затягивается на шее. Удушение, как первый шаг в Тростниковые Поля. Невозможность вдохнуть, как медленное мучительное умирание, которое создает иллюзию ухода от действительности. Инстинкт самосохранения заставляет мышцы на руках напрячься, но это только затягивает петлю. Я не дышу. Боль в голове исчезает, унесенное сознанием в никуда. В глазах мутнеет, и, когда Богиня появляется передо мной, я улыбаюсь.

Надеюсь, что теперь она никогда не покинет меня. Я ведь всё это время только этого и хотел, — вернуться в темный зимний лес и идти с ней рука об руку к свету далеких фонарей. Простое желание из детства, которое невозможно вернуть назад, если не знаешь, как это сделать, или не веришь в то, что такое возможно.

Всё просто.

Не надо цепляться за жизнь, потому что это призрачное и неумолимое движение в бездну. Каждый из теней верит в лучшее, думает, что рано или поздно придет счастье или хотя бы появится смысл, но — всё бесполезно. Впереди зияющая бездна, бездонная и несправедливая, черная и пустая, безжалостная и холодная.

Тени верят в чудо, в реинкарнацию и загробную жизнь.

Тени умоляют Бога открыть врата Рая.

Стадо лелеет надежду, что пастух приведет их к Божественному Свету.

Но каждого из них приветствует Бездна, ожидая увидеть и услышать смертельный страх, исторгнутый тысячами вопящих от ужаса ртов.

Зная это, надо просто перестать дышать и улыбнуться, приветствуя Богиню.

Петля на шее внезапно ослабла, и я непроизвольно делаю вдох. Человек слаб своими безусловными инстинктами. Я слышу своё хриплое дыхание, и мне хочется вопить от ненависти к своему убогому телу.

Богиня уже протянула мне руку, — еще пару секунд, и я бы вернулся в зимний лес.

— Готов ли ты покаяться перед смертью?

Я слышу голос Пророка, и открываю глаза. Он смотрит на меня сверху, и, освещенный светом многочисленных факелов, его фигура кажется огромной.

— Бог милостив, попроси у него прощения, раскайся, и у тебя будет маленький шанс спасти свою душу.

Еле заметно кивнув, я как бы говорю Пророку, что готов.

— Подними его, Агафон.

Я не чувствую ног, поэтому, когда Валентин поднимает меня, ему приходится поддерживать вертикальное положение моего тела. Чувствуя опору, я поднимаю глаза и смотрю на многочисленные белые пятна. Тени взирают на меня, кто с ужасом, кто со страхом, кто с удивлением, кто с презрением, кто с радостью, — и в этом море разных чувств, я не замечаю ни одних глаз, в которых можно было бы заметить искорки сочувствия или благодарности. И в этом нет ничего удивительного, — стадо заслуживает той участи, которую им принесет Пророк.