Чтение онлайн

В операционной уже все было готово.

— Херовато, поздравляю, сегодня ты наконец будешь полезен, — сказал Тайга, пока мы обрабатывали руки. — И усеки одно: я говорю, ты делаешь. Без самовольств.

— Так точно, профессор, — кивнул я.

Анестезиолог дал отмашку, и мы встали по обе стороны стола.

— Скальпель, — спокойно сказал Тайга.

Медсестра быстро вложила инструмент в его ладонь. Тайга точно сделал первый разрез, двигаясь по пятому межреберью, проводя левостороннюю переднебоковую торакотомию. Разрез был поистине филигранный, так что отсосу даже не пришлось прилагать особых усилий.

— Расширитель, — уже коротко бросил я, подстраиваясь под темп операции, чем заслужил одобряющий взгляд профессора.

Вторая медсестра подала инструмент. Я аккуратно ввёл его, разводя рёбра. И тут перед нами открылось поле боя: левое лёгкое было поджато и почти исчезло из виду. Его место занимал раздутый, синюшный желудок, выдавленный в грудную клетку через зияющий разрыв диафрагмы. Сердце же было сжато в кровавом мешке перикарда, и билось, словно испуганная птица в клетке.

— Желудок ущемлён. Черт, уже начинается некроз, — пробормотал Тайга, оценивая ситуацию. — Сначала ревизия. Потом перикард, — и указал на диафрагму. На самом деле, профессор даже не понимал, что отдает такие приказы, будто бы рядом с ним стоит опытный кардиохирург, а не еще зеленый ординатор. По факту, ему бы стоило сказать что-то вроде: «Сначала посмотрим, что и где зажато. Разберёмся с желудком. А уже потом будем спасать сердце». Но он ограничился лишь четырьмя словами, отчего то совершенно уверенный, что я точно пойму, что же он имеет ввиду.

И это его уверенность так меня развеселила внутри, что я не сдержался и чуть улыбнулся. Профессор странно на меня глянул, приподняв бровь, а затем бросил:

— Меньше лыбься, Херовато, и больше ассистируй. Я зайду под желудок, ты подтяни его с краю. Только осторожно.

Я кивнул, все еще улыбаясь. Что удивительно, работали мы очень даже слаженно, особенно для полноценного первого раза. Я мягко придерживал край, в то время как Тайга ловко, почти наощупь, высвобождал орган. Ткани были отечные, напряжённые, и малейшее неверное движение могло стоить пациенту жизни. Но Тайга был точен и дейстовал без резких движений, но с абсолютной уверенностью. И наконец, желудок с хлюпающим звуком вернулся на своё место.

— Вдох, — велел он анестезиологу, и тот подал воздух в лёгкое под давлением. То начало медленно расправляться.

— Теперь перикард, — сказал Тайга. — Иглу.

Медсестра подала длинную иглу. Профессор ввел ее, и в шприц начала поступать венозная кровь: 50 мл... 100... 150. Монитор тут же отреагировал: давление выровнялось, пульс стабилизировался.

— Тампонада снята, — подтвердил анестезиолог.

— Теперь самое интересное. Диафрагма, — сказал Тайга. — Синтетическая нерассасывающаяся нить. Будем накладывать узловые швы.

Я кивнул, согласный с выбором профессора. Сплошной шов на диафрагме — это как пытаться сшить мокрую резину обычной ниткой. Один рывок, и всё пойдёт по шву. Так что каждый стежок должен быть независимым, как боец на посту: выдержит даже если сосед порвётся.

Медсестра же уже держала иглодержатель. Тайга начал ушивать разрыв, я же следил за натяжением ткани, подсвечивал, отсасывал, когда нужно. Шов за швом ложились на место. Всё шло, можно сказать, без сучка и задоринки, пока не сработал монитор.

— Кровотечение! Давление падает! — крикнул анестезиолог.

— Чёрт, — выдохнул Тайга. — Селезёнка. Задели при репозиции. Зажим.

Я вслепую ввёл инструмент в рану.

— Ниже. Ещё. Стоп. Есть! Держи.

Я держал зажим, а сам корил себя за невнимательность. Расслабился раньше времени.

— Спленэктомия? — спросил я, хотя все же не желал удалять селезенку. Ведь на столе у нас лежал еще совершенно юный парнишка.

— Нет, — отрезал Тайга, и я выдохнул. — Парень молодой. Ушьём. Нить тонкую, атравматическую. Свети.

Я подсвечивал, а в душе радовался, что профессор думает так же, как и я. Я тоже всегда стараюсь сохранить орган, если это возможно, однако в моей практике часто встречались хирурги, которые шли по пути меньшего сопротивления. И вот профессор накладывал шов, кровотечение начало утихать.

— Готово, — выдохнул он. — Стабилизируем диафрагму, затем рёбра.

Ушивание, наконец таки, завершилось. Оставался последний этап: фиксация ребер титановой пластиной. Остаток операции прошел гладко, и вот — последний шов на кожу.

— Состояние стабильное. Давление держится, сатурация хорошая, — донеслось от анестезиолога.

Мы молча вышли в предоперационную. Я стянул маску и перчатки, и усталость тут же накрыла с головой. Операция шла почти 5 часов.

— Неплохо справился, — сказал Тайга, не глядя.

— Стараюсь, профессор, — улыбнулся я. Улыбнулся, кстати, искренне.

Он хмыкнул.

— Иди, Херовато. Отдохни.

Я поклонился, затем направился подышать на улицу, во внутренний дворик больницы, и рухнул на первую попавшуюся скамейку. Ночной воздух был прохладным и влажным. Пахло озоном и ночными фиалками. Я откинул голову и закрыл глаза.

— Тяжелый был денек, внучок?

Я вздрогнул и открыл глаза. Рядом со мной на скамейке сидела она. Та самая старушка с загадочной улыбкой и глазами, которые, казалось, видели меня насквозь.

— Вы..? — только и смог выговорить я.

— Ты хорошо потрудился, — кивнула она мне. — Твои руки вспомнили то, что душа и не забывала.

— Кто вы? — спросил я, пытаясь побороть туман в голове.

— Я лишь та, кто иногда указывает направление, — ее улыбка стала шире. — Слушай внимательно, внучок. Скоро ты встретишь ее. Ту, что станет твоим штормом и твоим штилем. Твоим главным вопросом и единственным ответом. Она уже близко. Не пропусти.

Она поднялась, поправила свою старенькую шаль и, не оборачиваясь, медленно пошла прочь, растворяясь в сгущающихся сумерках. Я смотрел ей вслед, почему то совершенно не в силах пошевелиться.

Что за бред? Шторм? Штиль? Какая еще «она»?

Я моргнул, потер глаза. На улице не было ни души. Мне показалось? Я уснул на секунду? Голова гудела от усталости, а странные слова старухи назойливо крутились в голове, как заевшая пластинка. Я тяжело вздохнул, поднимаясь на ноги. Пора было возвращаться домой.

___________________________________________________

Справка:

Если вдруг кто-то не понял, что значит «сама» в словах Херовато «Удача-сама», то:

Суффикс "-сама" (?) в японском языке - это вежливая форма обращения, которая выражает очень высокое уважение и почтение к собеседнику. Его можно сравнить с обращениями "господин", "достопочтенный" или "ваша честь" в русском языке. Обычно используется в официальных ситуациях, при обращении к божествам, членам императорской семьи, или в деловой переписке.