Чтение онлайн

«Нарыв» прорвался в ходе первого заграничного турне президента – на заседание группы G-20 в Лондоне 2 апреля и на саммит НАТО в Страсбурге и Келе (приграничных городах-спутниках во Франции и Германии соответственно) 3–4 апреля. Через несколько дней Джим рассказал нам с Хиллари, что на обоих саммитах «другие из Белого дома» (имен он не называл) давали президенту советы по вопросам внешней политики, в которых абсолютно не разбирались. Не скрывая презрения, он описывал, как один наивный сотрудник Белого дома на приеме в честь саммита НАТО убедил президента на виду у всех пообщаться одновременно с министрами иностранных дел Турции и Армении и попробовать заставить их работать совместно. Поскольку между этими странами существует давнишний конфликт, а история взаимоотношений омрачена пролитой кровью, попытка президента обернулась предсказуемой неудачей, и Обама оказался в неловком положении. Джонс прибавил, что он велел Тому Донилону возвращаться в Вашингтон после встречи G-20, но другие старшие руководители Белого дома распорядились, чтобы Донилон сопровождал президента на протяжении всего турне; Джонс узнал об этом, только когда столкнулся с Донилоном в коридоре отеля, где проживали участники саммита НАТО. Получить расписание президентских встреч и график запланированных переговоров, продолжал Джонс, тоже удалось не сразу, а Донилон, Липперт и другие постоянно норовили, что называется, «обойти его на вираже».

На следующее утро позвонил Майк Маллен и сообщил, что разговаривал с Джонсом и тот готов уйти. Я передал новость Хиллари, которая сильно забеспокоилась – она-то ничуть не желала отправлять Джима в отставку.

Мы с Джонсом увиделись наедине поздно вечером, и он сказал: «Так дальше продолжаться не может». Он посетовал, что у него нет полноценного контакта с президентом – возможно, из-за разницы в возрасте. Описал свои трудности в Белом доме и признался, что виделся с президентом один на один всего лишь раз, в день инаугурации. Он снова пожаловался на Липперта и Донилона – мол, велел Липперту что-то там сделать, а Липперт, лейтенант резерва ВМС, фактически проигнорировал приказ своего босса – отставного четырехзвездного генерала. «Прямое неподчинение», – прокомментировал Джонс. Президент говорил, плакался Джим, что за ним будет последнее слово в вопросах национальной безопасности, но на деле все совсем не так: «Вокруг слишком много желающих, мне тут не место». Я сказал Джиму, что для меня он – тот самый «клей», который удерживает вместе команду по национальной безопасности, единственный человек в Белом доме, кроме президента и вице-президента, обладающий реальным опытом в сфере национальной безопасности, авторитетом и международной репутацией. Будет «катастрофическим ударом», если он все-таки решит уйти. Я сказал, что готов переговорить с президентом, если необходимо: «Мы не можем себе позволить потерять вас». Джим позвонил мне на следующий день и поведал, что добился персональной аудиенции у президента и надеется все уладить, «более или менее». Тон у него был оптимистичный, он поблагодарил меня за нашу беседу и сказал, что она ему помогла.

После этого кризиса рассмотрение вопросов национальной безопасности в Белом доме действительно сделалось более упорядоченным, появилось даже некое подобие организационной дисциплины. Джим в итоге провел в Белом доме почти два года, хотя во многом так и остался для администрации «посторонним».

Завершают список основных игроков в команде по национальной безопасности директор ЦРУ Леон Панетта и директор Национальной разведки Деннис Блэр. Мы с Панеттой неплохо узнали друг друга, сотрудничая в Группе по изучению Ирака. Вообще назначение Леона заставило кое-кого недоуменно приподнять брови, учитывая отсутствие у Панетты опыта в сфере национальной безопасности и тот факт, что прежде он не имел отношения к разведывательной деятельности (работу в должности директора Административно-бюджетного управления можно не считать). Лично я в нем не сомневался, поскольку видел, как он работает, в месяцы, посвященные изучению Ирака. Плюс я знал, что подавляющее большинство директоров ЦРУ не обладали разведывательным опытом – это своего рода традиция. На самом деле в истории этого ведомства всего три кадровых офицера становились директорами ЦРУ (Ричард Хелмс, Уильям Колби и я). Зато Леон был умным и жестким человеком, управлял ранее крупными государственными проектами, а также, что весьма важно, знал, как работает конгресс [88] (этого знания ЦРУ давно не хватало). Еще он явно пользовался доверием нового президента и давно дружил с новым государственным секретарем. Время от времени Леон, как говорится, «снимал свою церэушную шляпу» и давал президенту здравые политические советы по спорным вопросам в сфере национальной безопасности; по мне, он разбирался в политических реалиях Вашингтона намного лучше любого другого сотрудника администрации, в том числе Обамы и Байдена. Он всегда старался максимально понятно изложить свою точку зрения, особенно когда высказывался не официально, как директор ЦРУ, а в личных беседах. Его уважение к профессионалам ЦРУ, остроумие и хорошее чувство юмора, политическая мудрость и здравый смысл – все эти качества побуждали меня видеть в Панетте ценный актив новой администрации.

С Блэром я впервые встретился в середине 1970-х годов, когда он, молодой офицер военно-морского флота, был приписан в качестве помощника к кому-то из сотрудников Белого дома, а я работал в штате СНБ. Стипендиат Родса [89] , он, как мне сказали тогда, был «одним из умнейших людей в военной форме». В дальнейшем наши пути почти не пересекались – до встречи в администрации Обамы. Отставной четырехзвездный адмирал, Денни закончил службу главой Тихоокеанского командования, отвечавшим за военные операции, которые охватывали половину земного шара; пожалуй, его статус в современной американской армии можно сопоставить со статусом имперского проконсула в Древнем Риме. Майк Маллен и я отлично ладили с Денни, но вот отношения с другими членами команды по национальной безопасности и с разведывательным сообществом у него не задались с самого начала. Он и вправду верил, что является боссом всего разведывательного сообщества США, имеет реальную власть если не над всеми, то над большинством его составных элементов, включая ЦРУ. В реальности же, несмотря на понимание и компромиссы, которых достигли заместитель министра обороны по разведке Джим Клаппер, бывший директор ЦРУ Майк Хайден и бывший директор Национальной разведки Майк Макконнелл при моем участии в 2008 году, глава Национальной разведки по-прежнему не обладал законными властными полномочиями и не имел политического влияния на разведывательное сообщество. Если «вольница» среди сотрудников Белого дома, причастных к сфере национальной безопасности, была для Джима Джонса головной болью, то для четырехзвездного адмирала и бывшего боевого командира разведка и все, что с нею связано, оказались сущим кошмаром. Мне часто доводилось повторять, что обязанности директора Национальной разведки сродни обязанностям не столько исполнительного директора, сколько председателя важного комитета в конгрессе, – да, имеются некие «унаследованные» прерогативы, но в основном тебе приходится убеждать и уговаривать. А таланта убеждать Денни недоставало.

К сожалению, первое серьезное столкновение у него случилось с Панеттой, который, будучи изрядно политически и бюрократически подкованным, стремился заручиться лояльностью ЦРУ. И Блэр невольно предоставил ему такую возможность. Еще при прежней администрации директорат Национальной разведки предложил, чтобы старший офицер разведки в столицах иностранных государств – «стационер» ЦРУ – одновременно считался представителем ведомства Национальной разведки; разумеется, в ЦРУ эту инициативу предпочли сунуть под сукно и «промариновали» ее целый год. Суть предложения сводилась к тому, что «стационеров» рано или поздно будет назначать директорат Национальной разведки, и нет гарантий, что пост предложат агентам ЦРУ, тогда как до сих пор именно последние занимали эти посты без какой бы то ни было конкуренции. Весной 2009 года Блэр в одностороннем порядке разослал во все ведомства директиву, просто утверждающую это предложение. (Как бывший глава ЦРУ, я подумал, что Денни спятил, – кто в здравом уме начинает лобовую атаку на агентство и его нового директора?) Панетта немедленно выпустил собственное распоряжение, отменявшее указание директора Национальной разведки; Блэр в ответ написал Панетте служебную записку с требованием отозвать распоряжение. Отношения между ними, изначально непрочные, моментально обернулись враждой. Леон победил, и всем стало понятно, что директор ЦРУ значит для Белого дома куда больше, чем директор Национальной разведки.

С президентом и другими членами команды национальной безопасности Блэр тоже не находил общего языка. Он имел обыкновение навязывать свои взгляды, давил авторитетом, предлагал на рабочих совещаниях окончательные решения, в том числе по политическим вопросам, хотя здесь его мнение было в лучшем случае совещательным; естественно, это вызывало недовольство президента. По словам Джонса и других, Обаме также не нравилось, как Денни ведет себя на утренних брифингах, нередко дополняя сообщения разведки собственными суждениями. Я наблюдал за собравшимися в Ситуационном центре, когда он выступал, и было весьма очевидно, что единственными друзьями Блэра в комнате были мы с Малленом (может быть, еще Хиллари).

Мне пришлось достаточно тесно общаться с двумя другими назначенцами Обамы в администрации Белого дома. С Рамом Эмануэлем, новым главой администрации, мы прежде знакомы не были; этот человек отличался неуемной энергией и стал хорошо известен своей способностью терроризировать окружающих, даже членов правительства. Вооруженный неисчерпаемым запасом «f-бомб» [90] , он вел себя точно кружащийся дервиш с синдромом дефицита внимания. Джонс сказал мне однажды, что, если Раму пришла в голову какая-то мысль в десять утра, он ожидает исполнения к четырем часа дня независимо от сложности задачи. Мне Рам нравился. Он заставлял меня смеяться. Политическое животное в естественной среде [91] , он нередко отпускал замечания, демонстрировавшие глубокое понимание механизмов вашингтонской политики и деятельности конгресса. А что касается напыщенности, лично мне было не привыкать работать с такими людьми в Белом доме. У нас с Эмануэлем имелись серьезные разногласия по поводу «Не спрашивай, не говори» (закона о геях в армии), бюджета и Афганистана, но личные отношения оставались неплохими. Стоило мне уронить на него пару-тройку собственных «f-бомб» в ходе жаркого спора, он восхищенно воскликнул, что не ожидал такого от меня, и с тех пор, казалось, начал относиться ко мне с уважением. Так или иначе, он (и все прочие в Белом доме Обамы) неизменно выказывал мне вежливость и даже почтение.

Другим сотрудником Белого дома, которого я хотел бы упомянуть отдельно, был Джон Бреннан – Обама назначил его помощником президента и заместителем советника по национальной безопасности в вопросах внутренней политики и борьбы с терроризмом. Бреннан, кадровый сотрудник ЦРУ, один из немногих в администрации служил на руководящих должностях в аналитических и оперативных структурах управления. Не припоминаю, чтобы нам с ним доводилось сталкиваться в ЦРУ, хотя в его первые годы в качестве аналитика он, должно быть, работал под моим началом. Обама хотел назначить его директором ЦРУ, но работа Бреннана в ЦРУ в президентство Буша вызвала сопротивление Капитолия, поэтому президент в итоге остановился на должности, которая не требовала утверждения в сенате. На тех совещаниях в Белом доме, на которых я присутствовал, Бреннан высказывался, только когда ему впрямую задавал вопрос Джонс или сам президент. Впоследствии Бреннан приобрел значительное влияние на администрацию Обамы и, насколько могу судить, успешно справлялся со своей работой – в частности, он сыграл главную роль в нанесении серьезного урона «Аль-Каиде» [92] (уже как директор ЦРУ во второй срок Обамы).

Новостью для меня стал институт «специальных посланников», которым поручалось работать в регионах: посол Ричард Холбрук теперь отвечал за Афганистан и Пакистан, бывший сенатор Джордж Митчелл – за мир на Ближнем Востоке, а генерал-майор ВВС в отставке Скотт Грейшн – за Судан. При администрации Клинтона специальных посланников, или «представителей», назначали решать сложные и отнимающие много времени и сил задачи внешней политики, например урегулирование на Балканах, – кстати, там Холбрук успешно участвовал в организации «посреднической» сделки (Дейтонских соглашений), позволившей добиться мира, пусть и непрочного. Мне представляется, что привлечение высокопоставленных лиц «со стороны» к решению щекотливых вопросов внешней политики – ошибка, поскольку это ведет к бюрократическим конфликтам в Вашингтоне и к путанице за рубежом относительно того, кто именно выступает от имени президента США.

Успех на Балканах в 1990-х годах сопутствовал Холбруку во многом благодаря уникальному сочетанию природы этого конфликта, личным качествам лидеров и характера и навыков Ричарда, замечательно подходящего для Балкан. Его принцип «прямо в лоб», увы, вряд ли сработает в таких странах, как Пакистан и Афганистан, чьи лидеры, культура и политические условия предполагают совершенно иной стиль ведения дел. Едва Холбрук получил назначение, разгорелся конфликт со Штабом национальной безопасности (Совет национальной безопасности реорганизовали и переименовали, чтобы расширить круг его обязанностей и включить в них внутреннюю безопасность); при этом Холбрук пользовался твердой и неизменной поддержкой Хиллари. Публичная суровость президента к Ричарду ясно дала понять, что Холбрук не принадлежит к «компании» Обамы, вследствие чего сама должность специального посланника постепенно превращалась в пустой звук. Вскоре Холбруку удалось разозлить и пакистанское, и афганское руководство, из-за чего он оказался на обочине переговорного процесса, хотя располагал ценной информацией и создал сильную команду.

Митчелл заслужил новое назначение своими успехами в качестве посредника в Северной Ирландии (поверьте, это существенное достижение). Впрочем, его шансы добиться того же результата на Ближнем Востоке были невелики. Как мы увидели после Кэмп-Дэвидских соглашений 1978 года, которые сподвигли Израиль и Египет на подписание мирного договора в начале 1979 года, только тогда, когда и израильтяне, и арабы опираются на крепкий политический тыл и готовы идти на компромисс, возникает шанс на движение к миру. В начале 2009 года таких условий попросту не существовало. Слабое палестинское правительство Западного берега состояло из достаточно прагматичных политиков, но экстремисты хамас в секторе Газа были полны решимости уничтожить Израиль. В самом Израиле администрации Обамы приходилось иметь дело с премьер-министром Биньямином Нетаньяху – главой правокоалиционного правительства, который категорически не желал предпринимать каких-либо конструктивных шагов для создания двух полноценных государств. Команда Обамы разрывалась между двумя точками зрения: одну представляли «старые бойцы» Ближнего Востока – к примеру, Деннис Росс, считавший, что мы должны двигаться шаг за шагом и с большой осторожностью; другую олицетворяли Джим Джонс и я, полагавшие, что Соединенным Штатам нужен смелый подход, разработка проекта всеобъемлющего соглашения, которое наглядно покажет обеим сторонам, от чего им, возможно, придется отказаться и что они могут получить. В целом преимущество было за «старыми бойцами», и Митчелл постоянно сновал между Вашингтоном и Ближним Востоком, но результаты всех этих перелетов были нулевыми. А Скотт Грейшн столкнулся в Судане с неразрешимой ситуацией, усугубленной расколом в нашем правительстве из-за разногласий по предлагаемых мерам вмешательства, – но ему все же удалось организовать и провести мирный референдум, который способствовал появлению на карте Южного Судана.