Чтение онлайн

Заметив такую реакцию дочери, Эмиль сделал ей замечание:

— Элен, выше голову! Этих господ бояться не следует, они не пруссаки.

— Да, папа, — согласилась она шепотом, но продолжала крепко держаться за руку матери.

При виде пошатывающихся гвардейцев Розали тоже ощутила страх, сумев, правда, скрыть его от мужа, — она слишком хорошо помнила поведение солдату городских ворот. Эта компания была с виду безобидна, но разве можно знать заранее, что взбредет им в голову? Даже сейчас Розали все еще жалела, что они уехали из Сент-Этьена. Хотя бы ей с девочками стоило остаться там, где нет ни Национальной гвардии, ни орущих толп, где пруссаки живут спокойно в своих лагерях.

Ничего не сказав мужу — нет смысла расстраивать его без крайней необходимости, — Розали начала планировать отъезд. К сожалению, придется долго и мучительно ехать поездом — до сих пор у Сен-Клеров не было ни кареты, ни лошадей. Пьер, который отправился за брошенной каретой на следующий день после прибытия на авеню Сент-Анн, увидел, что с нее снято все, что только можно. Эмиль, услышав об этом, сказал, что какое-то время карета будет не нужна, что в каретном сарае есть фаэтон, а для поездки в бюро всегда можно нанять фиакр. Но Розали из сообщений о вчерашних бунтах и грабежах сделала вывод, что в городе уже никому не гарантирована безопасность, и решила как можно скорее вывезти дочерей в провинцию, даже вопреки воле Эмиля. Не говоря уж об опасностях бурлящего беспокойством Парижа, детям полезно было бы вернуться в деревню, где можно совершенно спокойно играть на свежем воздухе. А здесь, если не считать сегодняшней внезапной прогулки, они слишком долго сидят взаперти. Элен определенно слишком бледна и иногда жалуется на головные боли, у всех троих испортился характер, и они беспрестанно капризничают.

Розали решила, что она и Мари-Жанна повезут девочек на поезде, а если Эмиль никак не сможет поехать с ними, сопровождать их будет Пьер. В деревне они пробудут до тех пор, пока жизнь в Париже не войдет в нормальную колею. Мадемуазель Корбин надо будет взять с собой, чтобы обучение девочек не прерывалось.

Несколько взбодрившись от принятого решения, Розали стала выжидать удобного момента, чтобы оповестить мужа.

Но на следующее утро ее планы были резко изменены, потому что пришло наконец долгожданное письмо от Жоржа, ее старшего сына. Радость от вести, что он жив и невредим, преодолела ее природную сдержанность, и Розали без предупреждения влетела в кабинет Эмиля, зажав письмо в руке.

— Жорж в Париже! — воскликнула она, размахивая листком бумаги. — Это привез один из его людей. Сейчас он в кухне, я распорядилась, чтобы его покормили. Жорж в Париже, и он едет к нам! Не на пару дней, а на всю следующую неделю! Наверняка он что-нибудь знает о Марселе.

Радость Эмиля от этих известий была не меньше, чем у Розали, но выразил он ее куда более сдержанно. Протянув руку, он взял у жены письмо, подошел к окну и прочел сам.

— Действительно, это добрые вести, милая, — сказал он и обернулся, улыбаясь. — Следует возблагодарить Бога, что наш сын цел и невредим.

— Он сможет у нас жить? — спросила Розали, взволнованная как дитя. — Он вернется к нам насовсем?

— Не уверен, что он будет жить дома, — ответил муж. — Он пишет, что его часть стоит лагерем в Люксембургских садах в ожидании распределения на постой. Когда тот человек, что принес письмо, поест, вели, чтобы он поднялся к нам, и мы его хорошенько расспросим.

Однако гонец-капрал знал только, что батальон стоит лагерем, что лейтенант Сен-Клер вызван в Версаль и вернется в Париж через день-другой.

Следующие дни в доме на авеню Сент-Анн были наполнены радостным ожиданием. Все прислушивались, не раздастся ли дверной звонок, а когда он звучал, затаивали дыхание, пока посетителя впускали и выяснялось, что это не Жорж. Но гостей в эти дни было мало. Привычные визиты, прогулки в Булонском лесу и вечеринки ушли в прошлое. Из парижского общества и из людей зажиточных возвратились в город далеко не все, а те, что оставались или уже вернулись, как Сен-Клеры, предпочитали сидеть по домам, поскольку беспорядки становились чаще и серьезнее.

Мадемуазель Корбин загружала своих воспитанниц учебой и разными делами, но она тоже была не расположена покидать дом, и все ее задания ограничивались им да территорией сада.

Элен это вынужденное заключение раздражало невероятно. Она привыкла к свободной жизни в Сент-Этьене и полюбила ее. А теперь, запертая в доме на авеню Сент-Анн, все сильнее скучала, и характер у нее портился. Клариса прозвала ее брюзгой, и не проходило дня, чтобы они не повздорили — обычно это кончалось слезами и жалобами Элен, что у нее снова разболелась голова.

От Жанно не было ни слуху ни духу. Он будто растворился в своем мире. Элен гадала, что он там делает и как проводит дни; завидовала его свободе в выборе решений.

Однако известие, что ее брат Жорж выжил на войне и возвращается домой, сделало жизнь девочки чуть светлее.

Марсель Сен-Клер, хромая, вошел в Париж через ворота Порт-де-ля-Виллет и медленно двинулся по закоулкам в сторону Монмартра. Он шел пешком от самого лагеря интернированных под Седаном. В этом лагере, который называли «лагерем погибели», он после проигранной битвы находился в плену вместе с уцелевшими солдатами своего корпуса.

Сотни пленников согнали на остров в излучине реки Маас, изолированный от большой земли каналом. С единственного моста смотрели на лагерь две пушки, сдерживающие всех любителей свободы. Здесь французских солдат в течение многих дней держали в ужасных условиях, практически под открытым небом и без пищи. Потом роту за ротой их стали выводить и маршем отправлять в лагеря военнопленных в Германии.

Марсель, молодой и все еще сильный, выжил на войне и был готов почти на все, чтобы жить дальше. Заключенные вокруг него заболевали, слабели от дизентерии, голода, холода и нелеченых ран, и Марсель без малейших угрызений совести забирал у них любой кусок, который им удавалось раздобыть. Иногда местные жители передавали корзины с хлебом, но если этим корзинам удавалось миновать охрану у ворот, доставался хлеб лишь самым ловким. Каждый стоял сам за себя, и Марсель твердо решил не зевать. Темными ночами, скрываясь среди кустов и деревьев, он крался между товарищей по несчастью, среди которых многие уже не могли подняться, и брал все, что могло бы ему пригодиться: мундир, шляпу, шарф, сапоги получше и даже последние несколько франков из кармана умирающего. «Ему они уже без пользы, — говорил себе Марсель, — а мне пригодятся».

Больные дизентерией попадались на каждом шагу, но Марсель держался от них на расстоянии, твердо решив уберечься от заражения, так что, когда вызвали его взвод, у него после двухнедельного заключения еще остались силы на пеший переход из этой дыры. Имущество его состояло из пары сапог, которые были ему почти впору, куска старого одеяла, которым он закутался поверх обрывков мундира, и ножика с маленьким лезвием, взятого с трупа товарища накануне вечером. Марсель поставил себе цель выжить — и выжил. Следующей целью было бегство.

По мере продвижения к немецкой границе многие из его товарищей падали рядом с дорогой, валились в кусты и канавы и не могли встать, но как способ бегства это не годилось: упавшие получали пулю в затылок или штык в спину. Марсель наблюдал и ждал, стараясь рассчитать, когда и как сделать попытку к бегству. Оружия у него не было, если не считать ножика, денег очень мало, и одет он был в лохмотья, но решимость имел непоколебимую. Он сбежит от пруссаков, вернется в Париж и уничтожит командиров, что привели армию к такому унизительному разгрому. Император сбежал с целым поездом багажа, бросив своих соотечественников на плен или на смерть. Марсель не собирался подвергаться ни тому, ни другому и настроен был мстить.