Чтение онлайн

Андрей постоянно чувствовал вокруг себя вакуум одиночества, причем чувствовал себя в нем хорошо. Парни Данияра его не трогали, не разговаривали с ним, ничем не пытались его оскорбить. Соседи по палате, члены его бригады, общались с ним по поводу дел и только. Андрей не знал причину этого отчуждения, да и не пытался ее разгадать. Его соседей по палате избивали ежедневно. Пропуски случались лишь из-за усталости от работы шестерок Данияра. Из палаты Андрея забирали все – деньги, продукты, сигареты…Однажды даже пришли на запах и забрали уже приготовленные бутерброды. У Андрея не требовали ничего.

Андрей ничем не пытался помогать своим соседям. Для него, воспитанного на улице, на боксерском ринге, это было немыслимо. И хотя Андрей получил золотую медаль в школе, но еще за два года до этого в районном РОВД напротив его фамилии появилась запись – «член «поварской» преступной группировки» – и пометка «кандидат в мастера спорта по боксу, участвует в подпольных «боях без правил». «Как это вышло?» – спрашивал он себя… Просто Андрей с детства был уличным мальчишкой, заводилой, драчуном, защитником девчонок… Вместе с другом старшего брата – Серегой Поварским построил своими руками «качалку» в подвале своего дома. Занимался боксом, ездил на соревнования. Когда пришли безумные девяностые годы, они, друзья из одного микрорайона, одной школы, а когда-то и одного детсада, стоящего прямо в их дворе, поняли: чтобы ходить с гордо поднятой головой хотя бы по своему микрорайону, чтобы иметь право просто пройти с девушкой до кинотеатра, нужно встать плечом к плечу и выйти стенка на стенку. Дрались страшно – трубами, цепями, кастетами. Дрались часто – иногда несколько раз за один вечер. Часто лечились – гипсы, перевязки, рентгены… Часто сидели в «обезьяннике». Дважды хоронили друзей. И обратной дороги уже не было. Вернее, Андрей надеялся, что такой дорогой для него станет дорога в университет.

Особые отношения складывались у Андрея с женской частью университетского курса. Он знал и чувствовал, что нравится девушкам – везде и всегда, и этот пионерлагерь не стал исключением. Но с ним никто не сближался – его судьба в университете была слишком неясной. Андрей догадывался, что его судьба в этом вузе зависит теперь от Данияра, этого человека с совершенно взрослым, серьезным, проницательным взглядом. «Где он провел эти годы?» – разглядывал его Андрей, – «почему так поздно поступил учиться? В тюрьме? В армии?..»

В условиях такого необщения, Андрей полюбил в свободное время курить в одиночестве – две-три сигареты сразу. Для этого он уходил на волейбольную площадку. Курят все обычно сразу после ужина, и поэтому в это же время сюда часто приходил и Данияр. Он сидел на брусьях в своем белоснежном спортивном костюме и белых же кроссовках, которые умудрялся не пачкать даже на поле. Так вот они и сидели по разные стороны площадки друг напротив друга. Переглядывались. О чем-то задумывались, отводя взгляд в сторону. Обычно Андрей первым докуривал и уходил. Обернувшись, видел, как Данияр, раздевшийся на холодном осеннем ветру по пояс, выделывает на турнике всякие гимнастические чудеса…

Через несколько дней на двух машинах приехали друзья (друзья?) Андрея. Это были парни из его микрорайонной группировки… Из вставших на краю поля машин вышли несколько здоровых парней во главе с Поваром. «Все слишком картинно», – подумалось Андрею, – «как в кино, в «Калине красной»…» Друзья принялись топтать грязь адидасовскими кроссовками, увидев Андрея около машины. Андрей, улыбаясь, пошел им навстречу. Даже Данияр привстал на подножке грузовика, чтобы рассмотреть гостей. Встретившись, друзья обняли Андрея и вместе пошли к машинам. В машину сели двое – Андрей и Повар.

– Я тут узнал про твои проблемы, решил приехать, поддержать, – начал Повар и вдруг спросил: – выпьешь водки?

– Выпью. Откуда узнал? Проблем-то особых и нет…

– Ты здесь не один с моего микраша. Есть девчуха одна. Пацаны её навещали – про тебя услышали…

– Ясно. Но все вроде бы нормально…

– Это молодец, – многозначительно крякнул Повар, не закусывая водку, – это молодец… Но все равно привезли тебе еды, сигарет, пива…Похудел смотрю. Работаешь много?

– Нет. Я бугром заделался. Не работаю. Представляешь – на собрания хожу! А там одни казахи. Совещание идет на казахском языке. Ничего не понимаю. Сижу, Есенина читаю – взял здесь в библиотеке. Прихожу – работаем, как и до этого работали. Зачем эти совещания? Кормят плохо. Родители приезжали – привозили поесть. Предложил пацанам из палаты – так все смели за вечер, а я у них ничего не беру…

– Ясно, ясно, – кивал Повар. – Вот что я тебе скажу. Ты нам брат. Мы с тобой вместе в ледяном КПЗ почки отмораживали… Можем сейчас пообщаться с твоими мусульманами. Можем их тут по полям и разложить рядками. Но тогда не учиться тебе в этом универе. А тебе без этого нельзя. Тебе диплом нужен кровь из носа. Человеком станешь. Адвокатом. Меня из тюрьмочки когда-нибудь вытащишь. Так что показались мы тут, рисанулись и хватит… пока… На самом деле, я узнавал – этого хватит. Все у тебя будет нормально. Да ты и сам не промах – моя школа…Главное, сам не съезжай. Держи поварскую марку…

И действительно – дальше было не плохо и не хорошо – просто нормально, как и сказал Повар. Дни тянулись дождливой чередой. Бригада Андрея непостижимым образом лидировала в соревновании за тонны убранной картошки, а вечерами, если не было дождя, Андрей курил, сидя на волейбольной площадке, и читал старые пионерские газеты, вырванные им из библиотечной подшивки. «Это делают все!» – оправдывал себя Андрей. – «Только я сначала читаю, а другие сразу несут в уборную».

Через месяц работ все тихой, угрюмой, насквозь простуженной толпой вернулись в город и растворились на его шумных улицах.

Родной город встретил Андрея настоящим бабьим летом. Отмывшись и отоспавшись, Андрей бродил с собакой по старому парку, в котором когда-то такой же теплой осенью его возили в детской коляске, затем водили на прогулки из детсада, а еще позже – на субботники из школы… Здесь каждая скамейка была частью его биографии. Не той биографии, где даты и названия, а другой, настоящей, в которой – обрывки воспоминаний, искры чувств, переживаний, мечты, обиды, радость… Той биографии, в которой сны с годами вытесняют реальность. Андрей вдохнул поглубже воздух, и вместе с запахом прелой листвы в него вошел шум ветра, и осенняя ночь, и страх пустого ночного парка…И запах детского мыла от девочки-одноклассницы, которую провожал на соседнюю улицу по другую сторону парка. Это была их первая ночь любви. Смешной, неумелой, но трогательной любви. Его родители на даче, её уже, наверное, ищут дома, а расстаться невозможно…И снова поцелуи, уже на улице, потом в парке…И страх, и нежность, и стыд, и ветер, и клятвы, и снова прелые листья…и её старший брат с фонарем и своим дурацким: «Э, э-э…не трогай её…». И брат, все поняв, очень сильно, в кровь, ударил сестру, а Андрей избил брата… Андрей давно заметил: стоит осенью надолго задуматься – обязательно вспомнишь что-нибудь грустное…

Чтобы немного отвлечься, Андрей присел на корточки и обнял свою собаку за шею. Пес преданно прижался к хозяину, по которому так скучал целый месяц.

– Ах, ты, собака… Ну, не лижись. Что за нежности? Мы же с тобой мужчины… Ты знаешь, что со мной? Такое одиночество… Почему я расстался, с этой, как её… из парка-то…одноклассница…Катя. Уехала после школы куда-то. Впрочем, что за бред…Она – только узелок в памяти. И хандра эта пройдет. Завтра на учебу! Может, температура у меня опять? Застудился весь. Настроение – это обычная биохимия, состав крови. Обычная простуда всему причиной.

Большая овчарка стояла, не шелохнувшись, навостря уши и вслушиваясь в каждое слово человека.

– А ну, давай встряхнемся! – сказал Андрей и побежал вниз с пологого склона, с которого каждую зиму катался сначала на санках, а потом и на лыжах. Собака рванула ему вслед, догнала на середине холма и толкнула передними лапами в спину. Андрей споткнулся и упал в мягкую сухую траву. Так и остался лежать, перевернувшись на спину, в ворохе запахов, разноцветных листьев и тишины. «Небо Аустерлица…» – подумал Андрей. – «Что в нем такого увидел Волконский? Что? Я ничего не вижу…Облака… Большая серая птица… Наверно, я просто примитивен в своих ощущениях. Слеп. Может быть, чтобы прозреть, нужно быть смертельно раненым?!»