Чтение онлайн

В последний год моего обучения в Хилдтауне произошло событие, которое стало для меня подобно комете, пронесшейся по ночному небу. Ближе к концу года нам сообщили, что колледж собирается посетить великий поэт народа коса Крун Макхайи. Макхайи был имбонги, своего рода устным летописцем, который в своей поэзии отмечал события, имеющие особое значение для своего народа.

День его визита был объявлен школьными властями выходным. В назначенное время утром вся школа в полном составе, включая чернокожих и белых сотрудников, собралась в столовом зале, где мы обычно проводили школьные собрания. На одном конце зала была сцена с дверью, ведущей к дому директора Веллингтона. В этой двери не было ничего особенного, мы привыкли считать ее «дверью Веллингтона», поскольку никто никогда не пользовался ею, кроме самого директора.

Внезапно дверь открылась, но появился не директор Веллингтон, а чернокожий мужчина, одетый в накидку из леопардовой шкуры и соответствующий головной убор, который держал по копью в каждой руке. Мгновение спустя за ним последовал и директор Веллингтон, однако вид чернокожего мужчины в племенной одежде, входящего через «фирменную» директорскую дверь, буквально наэлектризовал обстановку в зале. Трудно передать, какое это оказало на нас воздействие. Нам казалось, что мир перевернулся. Когда Макхайи сел на сцене рядом с директором Веллингтоном, мы едва могли сдерживать свое волнение.

Однако, когда Макхайи поднялся и заговорил, я, признаюсь честно, был разочарован. В моем юношеском воображении уже сложился его образ, и я ожидал, что герой народа коса предстанет перед нами высоким, суровым, мудрым и проницательным. Макхайи, однако, не отличался ничем особенным и, если не считать своего экзотического наряда, казался совершенно обычным человеком. Когда он говорил на языке коса, то делал это медленно, порой запинаясь и останавливаясь, чтобы подобрать нужное слово. Вспомнив необходимое выражение, он иногда не мог произнести его с первого раза.

В какой-то момент он для выразительности поднял свой ассегай в воздух и случайно задел над собой жгут занавеса, что вызвало резкий шум и заставило занавес сильно покачнуться. Поэт посмотрел на острие своего копья, затем на занавес и, глубоко задумавшись, прошелся по сцене взад-вперед. Через минуту он остановился, повернулся к нам лицом и, воодушевившись, воскликнул, что этот инцидент (удар копья о жгут) символизирует столкновение между культурой Африки и культурой Европы. Его голос окреп, и он заявил залу: «Ассегай олицетворяет славу и истину в истории Африки, это символ африканца как воина и как художника. А эта металлическая проволока (он указал на жгут занавеса) является образцом западного производства, который весьма искусен, но холоден, сделан с умом, но бездушен».

– Я сейчас веду речь не о столкновении куска кости с куском металла, – продолжил он, – и даже не о наложении одной культуры на другую. Нет, я имею в виду жестокое столкновение между тем, что является своим, исконным, местным – и достойным, и тем, что является иностранным, привнесенным – и дурным. Мы не можем позволить этим иностранцам, которым безразлична наша культура, захватить власть над нашей нацией. Глядя в будущее, я отчетливо вижу, что однажды силы африканского общества одержат важную победу над незваными гостями. Слишком долго мы склонялись перед ложными богами белого человека. Однако рано или поздно мы пробудимся и отбросим чуждые для нас понятия и ценности.

Я едва мог поверить своим ушам. Его смелость говорить о таких деликатных вопросах в присутствии директора Веллингтона и других белых казалась нам совершенно поразительной. Но в то же время она заставила нас внимательнее присмотреться к окружающему, попытаться изменить восприятие таких людей, как Веллингтон, которого мы, особо не задумываясь, считали своим благодетелем.

Затем Макхайи начал декламировать свое знаменитое стихотворение, в котором он распределяет звезды на небесах между различными народами мира. Я никогда раньше не слышал его. Макхайи ходил по сцене и, жестикулируя ассегаем, поднятым к небу, обращался к народам Европы, к французам, немцам, англичанам: «Я отдаю вам Млечный Путь, самое большое созвездие, потому что вы странный народ, полный жадности и зависти, готовый со всеми рассориться, лишь бы оставаться в достатке». Он подарил определенные звезды азиатским народам, а также Северной и Южной Америке. Затем он перешел к Африке и, разделив континент на разные нации, отдал конкретные созвездия различным племенам. Он бродил по сцене, пританцовывая, размахивая копьем, играя своим голосом. Внезапно он замер и понизил голос до шепота.

– А теперь иди сюда, о народ коса! – проговорил Макхайи и начал медленно опускаться так, что в конце концов оказался на одном колене. – Я отдаю тебе самую важную, самую удивительную, необыкновенную звезду. Я отдаю тебе Венеру, утреннюю звезду, ибо ты – гордый и могущественный народ. Эта звезда – для подсчета твоих лет, лет твоей зрелости и твоего мужества.

Произнеся последнее слово, он уронил голову на грудь. Мы вскочили на ноги, хлопая изо всех сил. Я готов был аплодировать бесконечно. В тот момент я испытывал безмерную гордость не как африканец, а как сын народа коса. Я чувствовал себя одним из избранных.

Я был весьма воодушевлен выступлением Макхайи, но также и изрядно смущен им. Поэт перешел от более широкой, всеобъемлющей темы африканского единства к более узкой, адресованной лишь народу коса, представителем которого он был.

По мере того как время моей учебы в Хилдтауне подходило к концу, в моей голове роилось много новых, зачастую противоречивых идей. Я начинал понимать, что у африканцев всех племен было много общего, и только что на моих глазах великий Макхайи превозносил народ коса превыше всех других. Я видел, что африканец может отстаивать свою точку зрения в споре с белым человеком, и наряду с этим я все еще всячески искал выгод от белых, что часто требовало подчинения им. В некотором смысле Макхайи в своем знаменитом стихотворении сместил фокус внимания слушателя на более узкий вопрос, что отражало и мою собственную позицию, поскольку я метался между гордостью за себя как сына народа коса и чувством родства с другими африканцами. Тем не менее, когда я покинул колледж Хилдтаун в конце года, я воспринимал себя в первую очередь представителем народа коса, а уже во вторую – африканцем.

Вплоть до 1960 года Университет Форт-Хэйр в городе Элис, расположенный примерно в двадцати милях к востоку от Хилдтауна, был единственным высшим учебным заведением для чернокожих в Южной Африке. Форт-Хэйр был чем-то большим, чем просто университетом: он являлся своего рода маяком, путеводной звездой для ученых-африканцев со всей Южной, Центральной и Восточной Африки. Для молодых чернокожих южноафриканцев, таких как я, это учебное заведение воплощало Оксфорд и Кембридж, Гарвард и Йель в одном лице.

Регент очень хотел, чтобы я поступил в Форт-Хэйр, и я был рад, что меня туда приняли. Перед моим появлением в университете регент купил мне мой первый костюм, двубортный, серого цвета. Он позволял мне чувствовать себя взрослым, современным и утонченным. Мне шел двадцать первый год, и я не мог представить никого в Форт-Хэйре умнее себя.

Я чувствовал, что меня готовят к успеху в этом мире. Я был рад, что у регента теперь будет член его клана с университетским дипломом. Джастис остался в Хилдтауне, чтобы получить там аттестат средней школы. Ему больше нравились спортивные игры, чем занятия в классе; к учебе он относился довольно прохладно.

Университет Форт-Хэйр был основан в 1916 году шотландскими миссионерами на месте крупнейшего пограничного форта XIX века в Капской колонии [9] . Построенный на скалистом выступе и окруженный рвом вдоль изгиба реки Тюме, форт Хэйр был расположен совершенно идеально, чтобы позволить британцам успешно отражать нападения Сандиле, доблестного воина народа коса, последнего верховного вождя племени рарабе, который был побежден британцами в одной из последних Пограничных войн в 1800-х годах.