Чтение онлайн

Кроме того, я вступил в драматический кружок и сыграл в пьесе об Аврааме Линкольне, которую адаптировал для университетской сцены мой одноклассник Линкольн Мкентейн. Мкентейн происходил из знатной транскейской семьи, он был тем человеком, на которого я старался равняться, в том числе и в буквальном смысле этого слова: он являлся единственным студентом в Форт-Хэйре, который был выше меня ростом. Мкентейн сыграл в спектакле своего тезку, а мне выделили роль Джона Уилкса Бута, убийцы Линкольна. Мкентейн представил Линкольна величественной личностью, а его декламация Геттисбергской речи, одной из самых известных речей в истории США, вызвала у зрителей бурные овации. Моя роль была меньше, хотя в ней заключалась мораль всей пьесы: тот, кто идет на большой риск, должен быть готов к серьезным последствиям своих поступков.

Я стал членом Христианской ассоциации студентов и по воскресеньям вел в соседних деревнях занятия по Библии. Одним из моих товарищей в этих походах стал Оливер Тамбо, серьезный молодой человек, с которым я познакомился на футбольном поле. Он приехал из Пондоленда, с территории Транскея. С самого начала я оценил острый интеллект Оливера. Он был страстным спорщиком и терпеть не мог избитых общих фраз и банальностей, с которыми многие из нас автоматически соглашались. Оливер жил в Беда-Холле, общежитии англиканской церкви, и, хотя я мало общался с ним непосредственно в Форт-Хэйре, я сразу понял, что ему предназначена великая судьба.

По воскресеньям мы иногда заходили в Элис, чтобы перекусить в одном из ресторанов города. Рестораны принадлежали белым, и в те дни для чернокожего было немыслимо войти в парадную дверь, не говоря уже о том, чтобы появиться в обеденном зале. Вместо этого мы отправлялись на кухню и там заказывали то, что хотели.

В Форт-Хэйре я наряду с физикой изучал и другую точную физическую науку – бальные танцы. Под потрескивающий старый граммофон в столовом зале мы часами репетировали фокстроты и вальсы. Каждый из нас по очереди выступал то ведущим, то ведомым. Нашим кумиром являлся Виктор Сильвестер, чемпион мира по бальным танцам, а нашим наставником выступал наш сокурсник Смолли Сивундла, который казался нам молодой версией этого знаменитого мастера.

В соседней деревне находился танцевальный зал для африканцев, известный под названием «Нцеламанзи». Он предназначался для сливок местного чернокожего общества и был закрыт для студентов. Но однажды вечером, рассчитывая попрактиковаться в танцах с представителями слабого пола, мы надели костюмы, выскользнули из общежития и отправились в «Нцеламанзи». Танцевальный зал оказался замечательным местом, и мы, воодушевившись, осмелели. Я заметил симпатичную молодую женщину на другом конце зала и вежливо пригласил ее на танец. Мгновение спустя она была в моих объятиях. Наша пара двигалась умело и согласованно, и я с немалым удовольствием представлял себе, какие превосходные танцевальные фигуры мы вырисовываем. После завершения последней фигуры танца я решил спросить, как ее зовут. «Миссис Бокве», – тихо ответила она. Я чуть не уронил ее прямо на пол. Быстро окинув взглядом зал, я увидел доктора наук Роузберри Бокве, одного из самых уважаемых африканских деятелей и ученых того времени, беседовавшего со своим шурином и моим профессором З. К. Мэтьюсом. Я извинился перед миссис Бокве, а затем смущенно отвел ее в сторону под любопытными взглядами доктора Бокве и профессора Мэтьюса. Я готов был провалиться сквозь землю. Этим вечером я нарушил множество университетских правил. Однако профессор Мэтьюс, который отвечал за дисциплину в Форт-Хэйре, ни словом не упомянул мне о том инциденте. Он был готов терпеть то, что повышало студентам настроение и психологически поддерживало их, до тех пор, пока это сопровождалось усердной работой с их стороны. Я не думаю, что еще когда-либо учился так прилежно, как в течение нескольких недель после нашего танцевального вечера в «Нцеламанзи».

Университету Форт-Хэйр была присуща определенная изысканность, как интеллектуальная, так и социальная, и к этому мне пришлось привыкать. По западным стандартам, принятые в Форт-Хэйре правила, возможно, и не были совсем уж чрезмерными, но для такого деревенского парня, как я, они оказались некоторым откровением. Мне, например, впервые пришлось надеть пижаму. Поначалу я нашел ее неудобной, однако постепенно привык. Я никогда раньше не пользовался зубной щеткой и зубной пастой. Дома для отбеливания зубов мы использовали золу, а для их чистки – зубочистки. Туалеты со смывом воды и душ с горячей водой также были для меня в новинку. Я впервые стал пользоваться туалетным мылом вместо моющего средства, к которому мы привыкли дома.

Возможно, в качестве реакции на все эти новинки мне порой хотелось вернуться к простым удовольствиям, знакомым мне с детства. Я был не одинок в этом стремлении. Мы с группой молодых парней совершали тайные ночные вылазки на сельскохозяйственные поля университета, где разводили костер, жарили маисовые початки и рассказывали различные истории. Мы делали это не потому, что были голодны. Нам просто хотелось на какое-то короткое время вернуть то, что нам нравилось. Мы хвастались друг перед другом своими успехами, спортивными достижениями и тем, сколько денег мы собираемся заработать, когда окончим университет. Хотя я считал себя искушенным молодым человеком, я все еще оставался деревенским парнем, который скучал по деревенским удовольствиям.

Несмотря на то что Университет Форт-Хэйр являлся для нас местом, удаленным от бурных мировых событий, мы остро интересовались ходом Второй мировой войны. Как и мои однокурсники, я выступал ярым сторонником Великобритании и был чрезвычайно взволнован, узнав, что на церемонии по случаю окончания нами первого курса в университете выступит с речью бывший премьер-министр Южно-Африканского Союза, известный сторонник интересов Англии Ян Смэтс. Для Форт-Хэйра было большой честью принимать у себя этого человека, признанного государственного деятеля международного уровня. Ян Смэтс, который в то время занимал пост заместителя премьер-министра, выступал за объявление Южной Африкой войны Германии, в то время как премьер-министр Дж. Б. Герцог выступал за нейтралитет. Мне было чрезвычайно любопытно увидеть вблизи такого крупного общественного и государственного лидера, как Смэтс.

В то время как Дж. Б. Герцог тремя годами ранее возглавил кампанию по исключению чернокожих из общих списков избирателей в Палату собрания или Совет Капской провинции [11] , Ян Смэтс казался нам симпатичной фигурой. Меня привлекало в нем то, что он помог основать Лигу Наций, способствуя тем самым продвижению свободы по всему миру. Наряду с этим я в то время игнорировал тот факт, что Смэтс жестоко подавлял свободу в собственной стране.

Смэтс в своем выступлении говорил о важности поддержки Великобритании в борьбе с немцами и о том, что Англия выступает за те же западные ценности, за которые выступаем и мы, южноафриканцы. Помню, я отметил, что его акцент на английском был почти таким же сильным, как и у меня! Вместе со своими однокурсниками я искренне аплодировал ему, приветствуя призыв Смэтса сражаться за свободу Европы и напрочь забыв об отсутствии этой свободы здесь, на нашей собственной земле.

Призывы Смэтса упали в Форт-Хэйре на уже подготовленную почву. Дело в том, что каждый вечер в общежитии «Уэсли-Хаус» проводилась политинформация по обзору развития военной ситуации в Европе, а поздно вечером мы собирались вокруг старого радио и слушали передачи «Би-Би-Си», в том числе возбуждающие нас речи Уинстона Черчилля. Однако даже несмотря на то, что мы в целом поддерживали позицию Смэтса, его визит в университет вызвал в студенческой среде много дискуссий. Так, мой сверстник Ньяти Хонгиса, которого считали чрезвычайно умным студентом, осудил Смэтса как расиста. Он сказал, что мы можем сколько угодно считать себя «черными англичанами», однако англичане, утверждая, что несут нам цивилизацию, на самом деле угнетали нас. По его словам, каким бы ни был антагонизм между бурами и британцами, все белые непременно объединятся, чтобы противостоять угрозе их интересам со стороны чернокожих. Взгляды Хонгисы ошеломили нас и показались нам слишком радикальными. Один из сокурсников шепнул мне, что Ньяти являлся членом Африканского национального конгресса. В то время я знал об этой организации очень мало. После объявления Южной Африкой войны Германии Дж. Б. Герцог подал в отставку и Ян Смэтс стал премьер-министром.

Во время моего второго года обучения в Форт-Хэйре я пригласил своего друга Пола Махабане провести зимние каникулы вместе со мной в Транскее. Пол был родом из города Блумфонтейн, его хорошо знали в кампусе, потому что его отец, преподобный Закхеус Махабане, дважды был президентом Африканского национального конгресса. Его связь с этой организацией, о которой я все еще знал чрезвычайно мало, создала ему репутацию бунтаря и мятежника.

Однажды во время каникул мы с Полом отправились в Умтату, столицу Транскея, которая в те дни состояла из нескольких мощеных улиц и группы правительственных зданий. Мы стояли у почтового отделения, когда местный магистрат, белый мужчина лет шестидесяти, подошел к Полу и попросил его купить в почтовом отделении несколько почтовых марок. В то время для белого было довольно обычным делом дать любому чернокожему какое-либо поручение. Магистрат попытался вручить Полу какую-то мелочь, однако Пол не взял ее. Белый был оскорблен. «Да знаешь ли, кто я?» – спросил он повышенным тоном, и его лицо покраснело от раздражения. «Мне нет необходимости уточнять это, – ответил Махабане. – Я и так знаю, кто ты». Магистрат потребовал объяснить, что именно Пол имел в виду. «Я имею в виду, что ты мошенник!» – с горячностью заявил в ответ Пол. Магистрат вскипел от негодования и воскликнул: «Ты дорого заплатишь за это!» – а затем в раздражении ушел.

Мне было крайне неприятно поведение Пола. Хотя я уважал его мужество, наряду с этим находил, что он ведет себя неосторожно. Магистрат точно знал, кто я, и, если бы он обратился ко мне со своей просьбой, я бы, особо не задумываясь, просто выполнил его поручение и забыл бы об этом случае. Тем не менее я восхищался поступком Пола, хотя сам еще не был готов сделать то же самое. Я начинал постепенно понимать, что чернокожему вовсе не обязательно каждый день терпеть десятки мелких оскорблений.