Чтение онлайн

– Спасибо, - удивленно киваю я.

– Видишь ли, - не моргнув глазом, продолжает он, - на днях я заметил такую странную закономерность: когда ты произносишь «нам нужно поговорить», я начинаю думать, что тебе бы больше пошла немота.

– Что поделать, - немного нервно смеюсь я. – Надо же как-то завладеть твоим вниманием.

– Обычно я раздаю внимание совершенно безвозмездно, - назидательно отвечает Вонка.
– Особенно по вторникам. Садись, Элли, не дави на меня своим ростом, - он убирает ноги со ствола.

– Почему особенно по вторникам? – усаживаясь рядом, интересуюсь я. Как же хочется коснуться его руки!

– А почему нет? Я люблю вторники.

– А я пятницы.

– Это банально, Элизабет. Не стоит признаваться в любви к банальностям.

– Я здесь учитель. Нравоучения – моя прерогатива, - игриво улыбаюсь я.

– Тогда начинай нравоучать, - делает повелительный жест в воздухе Вонка, точно король, позволивший себя развлечь. – А я буду внимать. А еще лучше просто посиди тихо: ты можешь спугнуть рабочий настрой.

Я с уважением кошусь на исчерканный планшет:

– Я всегда думала, что твои идеи приходят спонтанно.

Вонка хихикает, его плечи резко подымаются – и в ту же секунду опадают.

– Те, что сами идут в руки, как правило не ахти. За стоящую идею приходится как следует повоевать. Возьми на заметку, девочка, это универсальное правило жизни, прикладывается к чему хочешь. Все, что легко дается, ничего не стоит.

– Хорошо. А еще я думала, что для творчества тебе нужны… ну, ингредиенты. Чтобы их смешивать там, и все такое…

– Элли, ты неоправданно много думаешь. Это вредно для здоровья. От мыслей голова надувается, как воздушный шарик, и может взорваться. Что, музыканту непременно нужен инструмент, чтобы создать мелодию?

– Не знаю… А разве нет?

Вонка задумчиво чешет подбородок:

– Честно говоря, я тоже не знаю. Просто к слову пришлось. Надо будет выяснить, - он черкает себе несколько строк на полях. – А теперь тихо. Мне нужна абсолютная тишина, - он торжественно прикрывает глаза и разглаживает листок.

– Подожди-подожди, я ведь пришла поговорить.

Вонка недовольно открывает один глаз:

– Я так и знал, что ты ничего не делаешь без задней мысли!

– Это насчет Шарлотты, и это очень важно!

– Мне уже скучно.

– Ты знаешь, вчера мы с ней ездили в магазин, и она рассказала мне свою историю…

– Ску-учно, - манерно зевает Вонка, прикрыв рот рукой. – Откуда у тебя такие теплые чувства к длинным предисловиям? Они же всех в тоску вгоняют. У тебя, наверное, на уроках сонное царство.

– Можно я уже наконец скажу?

– Не возражаю. Желательно тремя предложениями, но буду счастлив, если ты уложишься в два.

– Шарлотта – сирота, ее мать умерла, отец покончил с собой. Эта девочка сбежала из приюта имени святого Плессингтона и до нашей с ней встречи бродяжничала. Вот, как ты хотел, основная суть в двух предложениях. Все… в порядке?

Мой последний вопрос – ответ на реакцию Вонки, потому что тот замирает, устремив горящий взгляд в одну точку и беззвучно шепчет слово, в котором я угадываю «П-лес-с-синг-тон». И еще раз: «Плес-с-с-синг-тон». Потом вдруг, встрепенувшись, смотрит на меня, как будто его только что разбудили, как следует встряхнув за плечи.

– А? Все чудесно.

– Ты знаешь этот приют?

– Никогда не слышал, - поспешно отрицает Вонка, весь передернувшись. – И зачем мне эти факты из чужой биографии?

– Понимаешь, эта девочка осталась одна. Совсем. У нее нет никого, кто бы смог о ней позаботиться, кто бы ее защитил, кто бы помог советом… да кто хотя бы просто любил ее. Никому нет до нее дела. Она совсем беззащитна. А мир велик и полон пороков и опасностей. Только представь, куда может привести ее судьба…

– Да-да, - сомкнув брови на переносице, перебивает Вилли. – Я тебя понял, Элли. Пусть она остается на фабрике. – Ни с того ни с сего он сам берет меня за руку и гладит тыльную сторону моей ладони большим пальцем.

– Спасибо, но ты же понимаешь, что это не так просто… – сглотнув, продолжаю я, пытаясь сосредоточиться и не думать сейчас о своей руке, пойманной в капкан этого редчайшего проявления нежности. – Нужно оформить все это официально, чтобы у нас были права оставить ее здесь, а у нее - документы, подтверждающие ее личность и так далее…

– Ага, - кивает Вонка.

– Ты понимаешь, что я хочу сказать?

– Не-а.

– Мы должны удочерить ее.

Вонка поспешно убирает руку:

– Я знал! Я ведь чувствовал подвох с самого начала! – он гневно трясет в воздухе указательным пальцем. – Нет, Элли, так нельзя! Это затруднительно, непозволительно, возмутительно, мучительно, – декламирует он, сопровождая каждый новый выпад взмахом указательного пальца.

– Но почему?!

– Какая же ты удивительно непонятливая, Элли. Я… я просто не могу себе позволить эту… эту привязку, - он нервно сглатывает слюну и быстро-быстро трясет головой, точно отгоняя видения. – Хватит с меня и… Пусть она остается на фабрике – я не возражаю, одобряю, поощряю. Хорошая инициатива, Элизабет, похвальная, когда-нибудь где-нибудь кем-нибудь тебе зачтется. Но я, я-то вовсе не хочу превращаться для этой девочки в… в… – раз за разом его губы сжимаются в спазме, точно живут отдельной жизнью и всеми силами противодействуют рождению этого короткого слова. Так некоторые люди не говорят о бедах, чтобы их не накликать.

– В отца? – хладнокровно подсказываю я.

Он прыжком вскакивает с места, будто я взорвала у него над ухом хлопушку. Потом оборачивается, и все его черты искажаются, точно отраженные кривыми зеркалами. Кончики губ съезжают вниз, на лбу начинают ходить желваки. Он обессилено машет руками.

– Да! Да, Элли, да! Знаешь ли ты, какое топливо питает фабрику? Подсказываю, это не дизель, не бензин, не нестерильные разноцветные бумажки, на которые люди молятся, как на святыню. Это мечты! Фабрика – это плавильный котел фантазий и грез, и пока есть мечты, она будет стоять. Каждая новая фантазия – это новый цех. Все, что составляет мою жизнь, ты видишь перед собой, все, что мне нужно, создается здесь. Я разум этого места, Элли, и оттого мы неотделимы. Как только я спущусь на землю, как только я перестану мечтать и искать вдохновения, фабрика придет в упадок. Подумай, зачем мне жалкое существо, которое будет ходить за мной хвостиком, называя словом на «п»!

Вот так. Вот так я невольно получаю ответ на вопрос, который не решалась задать. Вот так мои бумажные надежды, с треском оторвавшись от меня, взлетают на воздух, закручиваясь вихрем разноцветных обрезков. И сердце корчится, как червь, потревоженный светом, пока я пустая, как сосуд, пустыми, холодными пальцами тру веки, как будто это поможет мне проснуться.

– Ничего не изменится, это же только формальность, - тихо говорю я глухим мертвым голосом, и жаль мне сейчас совсем не себя.
– Не думаю, что Шарлотте взбредет в голову звать тебя словом на «п» и что она будет тебе досаждать больше, чем в том случае, если мы не оформим все документы.