Чтение онлайн

— Умер один гражданин и попал на тот свет. Стали думать, куда его — в рай или в ад. Решили проверить… Пустили в одну комнату с драгоценностями не берёт. Пустили в комнату с яствами и винами — не пьёт. Пустили в комнату с красавицами — не трогает. Доложили богу. Всевышний и говорит: «Отправьте его в ад, — в раю дураки не нужны».

— Аделаида Сергеевна, чего же вы не в рай попадаете, а в заключение?

— Потому что вы не бог.

— С богами вы ещё встретитесь. Я имею в виду судей.

Она закрыла глаза, показывая, что говорить больше не о чем.

Разве это допрос? Да он и не может её допрашивать от какой-то дрожи внутри, от крапивного злорадства. Это не допрос — это месть.

— Ну, так назовёте соучастника?

— Меня арестуют? — открыла она глаза.

— Да, после допроса прокурором, — жёстко ответил Рябинин, представляя, как её арестовывают, как она видит постановление, смотрит на печать, расписывается, и её увозят в следственный изолятор, в камеры.

Рябинин снял очки и обдул чистые стёкла: он ли это? Тот ли, который после любого ареста терял аппетит? Тот ли, которого товарищи звали «гуманненьким»? И где ж найденный им смысл жизни, где ж любовь к себе подобным? Но умершая Пленникова, но его страшная ночь в городской прокуратуре…

— У меня просьба, — тихо сказала Калязина.

— Да-да, — с готовностью отозвался он, чтобы заглушить своё злорадство.

— Я хочу попрощаться с Роем.

— С овчаркой?

— Да.

— А с близкими людьми?

— У меня их нет.

Из дневника следователя.

Разве можно ругать человека утром, когда он только что проснулся? Это то же самое, что увидеть за окном чёрное солнце. У человека впереди день — их не много у него…

Разве можно ругать человека, когда он уходит на работу? Он же на работе, на деле. Он должен знать, вернее, должен чувствовать, что дома его ждут и о нём думают. Иначе не работа.

Разве можно ругать человека, когда он в пути? Ведь он ловит волны, как приёмник, — ловит тёплые волны из дому. В пути без них нельзя, без них тяжело.

А разве можно ругать человека, когда он вернулся домой? Он же у себя дома, он же вернулся, и ещё неизвестно, что он пережил на работе и в пути…

И можно ли ругать человека на ночь? Ты же с ним расстаёшься на восемь часов. Он должен выспаться и увидеть свои приятные сны.

Разве можно ругать человека утром?..

О допросе прокурор не спрашивал, закуривая медленно и выжидательно. Но и Рябинин молчал о допросе, — ему казалось, что есть другой разговор, более серьёзный и крайне необходимый, и этому разговору следует быть до всяких других бесед и слов.

— Сегодня Лида нашла у меня пару седых волос, — сказал Рябинин.

Юрий Артемьевич улыбнулся, как старый учитель наивности ученика. И провёл рукой по колкой своей шевелюре. Рябинин проследил движение руки… Боже мой, когда-то чуть седенькие виски прокурора теперь блестели начищенным мельхиором и всё разгорались, расползались, заливая светом всю голову.

— Почему один человек не давал житья многим? — спросил Рябинин, намереваясь спросить не так и, может быть, не совсем о том.

— Вопрос мне? — удивился прокурор, хотя в кабинете больше никого не было.

— Она взяла у нас почти год жизни.

— Тогда и я вас спрошу: чего же мы стоим, если преступница берёт нашу жизнь годами?

— Хотите сказать, что дело не такое уж и сложное?

— Я этого сказать не хочу, но другие скажут. Нет ведь ни убийств, ни запутанного бухгалтерского учёта, ни розыска сбежавших преступников…

— Юрий Артемьевич, сложности уголовного дела определяется не убийствами и розысками, а сложностью человеческих отношений, которые лежат в основе преступления.

Но он хотел сказать не это — другое его занимало.

И промелькнуло, исчезая…

…Самые интересные мысли те, которые не высказать…

— Не призналась? — догадался прокурор.

Вот:

— Почему, Юрий Артемьевич, мы так долго не могли с ней совладать? Ведь она одна, а нас много…

— Потому что мы поступаем законно, а она нет.

— Что же выходит: живущие по закону — слабее?

Беспалов сделал странное движение правой рукой — как балерина всплеснула в танце ручкой. И уложил её на бумаги недвижно, припечатанно, чтобы впредь она не всплёскивала. Рябинин знал, что всё это значило, — Юрий Артемьевич пресёк полёт руки к подбородку, как он пресекал не раз.

— Нет, Сергей Георгиевич, не слабее. Преступник кажется сильным, пока совершает преступление. Но в конце концов побеждает закон. Калязина всё-таки задержана…

— Она не признаётся, — мрачно сообщил Рябинин.

— Ни в чём?

— Ни в чём. И в этом я виноват.

— Почему?

— Выложил ей всё плохое о её жизни. Надо бы выложить всё хорошее.

— А есть в её жизни хорошее-то?

— В каждой есть.

— Она, по-моему, и на женщину непохожа, — усмехнулся прокурор.

И промелькнуло, исчезая…

…Мужчина должен узнаваться по мужественности, женщина — по женственности…

Лицо Беспалова, крепкое лицо человека, имевшего дело с металлом, физическим напряжением и непогодами, хорошо отражало работу мысли — Рябинин всегда эту мысль видел, которая как бы просвечивала. В первый год работы он считал, что подобное явление мысли на лице происходит от нетренированности интеллекта. Но позже он понял: Юрий Артемьевич и верно не включал мозг на полную мощь по пустякам, решая текущие и бегущие вопросы вроде бы и не умом, оберегая его для умных дел.

— Ну и пусть не признаётся, — наконец сказал он.

— Как же так?..

— Следователям часто не признаются.

— Нет, редко.

— Сомневаюсь.

— Следователю признаются чаще, чем кому-либо. Не из-за страха. Тут срабатывает моральная готовность, общепринятый стереотип. У врача надо раздеваться, на комедии надо смеяться, следователю надо признаваться…

— Закон не требует обязательного признания.

— Не требует, но ведь если признается, то и раскается.

— Сергей Георгиевич…

Беспалов упёрся в стол неподъёмным взглядом, и этот взгляд, казалось, заслонил и его слова. Рябинин редко видел сердитого прокурора, поэтому смотрел на него с растерянным удивлением.

— Сергей Георгиевич, — повторил Беспалов, — нужно дело кончать.

— Всё-таки я хочу, чтобы она призналась…

— Для чего?

— Ну хотя бы для того, чтобы назвать соучастника.

— Ищите другими путями.

— Тогда опять-таки для того, чтобы раскаялась.

— Сергей Георгиевич, я всегда вас поддерживал, но нельзя же вести бесконечное следствие.

— Как вы не понимаете…

— Чего я не понимаю?

Чего он не понимает?

И промелькнуло, исчезая…

…Настоящий следователь… Поймать-то легко… Расследовать-то легко… Это делают многие…

Промелькнул набор слов — несвязных, как из репродуктора с далёкой улицы. Но эти несвязные слова были схвачены натекавшей обидой и расставлены верно и быстро.

— Юрий Артемьевич, настоящий следователь не тот, кто сумеет поймать или расследовать, а тот, кто убедит преступника раскаяться.