Долгое дело
Шрифт:
— Лида?
— Серёжа, уже шесть часов.
— Что-нибудь случилось?
— Утром ты ушёл таким странным… Я и решила зайти. Вот билеты в филармонию.
— Идём…
Он уже наскрёб кучу информации. Немолодой, безвольный мужчина, умелец. А ведь если немолодых и безвольных в городе много, то умельцев, наверное, можно сосчитать. Возможно, он посещает какое-нибудь техническое общество. Но теперь творящих, сверлящих, колотящих столько, что вряд ли кто их считал и учитывал. Этим путём не найдёшь — слепая ветвь. Нужно сменить горизонт.
— Не нравится? — шепнула Лида.
— Ну как же… Бетховен ведь.
— Серёжа, это Бах…
В науках — стыки, в допросах — оговорки, в поступках — нелогичности… Калязина поступала только логично. Везде и всегда. Но вот она пришла к прокурору и остановила взглядом часы. Для чего? Чтобы показать Беспалову свои возможности. Для чего? Чтобы прокурор не привлекал к уголовной ответственности, убедившись лично в её редких способностях. Логично. Но вот она сказала прокурору про носы: якобы их носы похожи. Подобное сравнение могло только рассердить прокурора, что не входило в её планы. Зачем же сказала? Глупость? Невыгодной глупости Калязина не сделает. Пошутила? Она шутит остроумнее. Тогда зачем же? Только одно… Часы-то электрические. Она тянула время. Кто-то должен был в определённый час отключить электричество. Соучастник. Но отключить ток мог только электрик. Он и есть соучастник? Рябинин знал его — паренёк лет двадцати…
— Музыка Баха стала модной, — сказала Лида, отстраняя его от лужи, в которую он хотел шагнуть. — Почему, Серёжа?
— Хорошая.
— Она современна. Почему, Серёжа?
— Почему?
— Потому что она кажется нам космической. Почему, Серёжа?
— Громкая.
— Потому что Бах писал о боге, а бог казался ему великим, как и космос…
Заместитель прокурора города сказал о провокации взятки. Как там?.. «Это сделал человек, который топчется в канцелярии». Запомнилось дословно. Электрик бывает и в канцелярии. Парнишке двадцать лет, и, кажется, студент-заочник. Она могла его подкупить. Но ведь нужен соучастник постоянный, который и часы остановил, и сарай поджёг, и цистерну сквасил, и фальшивый бриллиант сделал… Тогда это не электрик. Но человек, который бывает в канцелярии прокуратуры…
— Чай наливать?
— Чай… А что-нибудь твёрдого?
— Не наелся?
— Чем?
— Серёжа, ты же съел целую тарелку котлет, зелени и картошки…
Немолодой мужчина, слабохарактерный, хороший мастер, бывает в канцелярии прокуратуры… Зачем же? Рябинин выспрашивал секретарей, не мелькал ли перед ними немолодой посторонний мужчина. Нет, не мелькал.
А он бывает не только в канцелярии, но и у электрика. Возможно, бывает и в других учреждениях, расположенных в здании. Тогда ясно, почему секретари не считают его посторонним. Он свой. Но тогда, тогда…
— Я… Я сейчас…
Он вскочил, расплескав драгоценный цейлонский чай, и, как человек, опалённый непереносимым светом, пошёл в переднюю. Лида бесшумно скользнула за ним.
Рябинин набрал номер петельниковской квартиры:
— Вадим, это ты?
— Разумеется.
— Не на дежурстве?
— Нет, коли с тобой говорю.
— Не спишь?
— Сергей, я не сплю, не ем и не сижу в ванной. Говори, что случилось?
— Вадим, вы за Калязиной приглядывали… Как же она встречалась со своим помощником?
— Сначала у себя на работе через второй ход, а вот потом…
— Когда она входила в наше здание, вы за ней следили?
— Конечно, нет. Она же к тебе шла.
— Вот тут она с ним и встречалась.
— Ты его знаешь?
— Ага.
— Ну так скажи.
— Вадим, это комендант.
Из дневника следователя.
Где-то накопали руды, наплавили металла и наделали струн и труб. Где-то наготовили дерева и наделали скрипок, контрабасов и арф. Где-то и когда-то сидел человек и писал на линованной бумаге кружочки и крючочки. Где-то и когда-то мальчишек и девчонок выучили в определённом порядке нажимать на клавиши, водить смычки и дуть в трубы. Всё просто.
Почему же Лида слушала и плакала?
Чем ближе они подходили к дому, тем сильнее въедались сомнения. Логика логикой, но жизнь, пожалуй, наполовину состоит из нелогичностей. И, уже поднимаясь по лестнице, Рябинин пожалел, что вовлёк в эту непроверенную акцию и Петельникова, и участкового инспектора, и понятых.
Он позвонил в хорошо обитую, чёрную, как и костюмы коменданта, дверь. В квартире что-то звякнуло и покатилось, не останавливаясь, через комнату, через кухню… И когда докатилось туда, куда надо, дверь открыли.
Комендант был одет так, как и на работе: чернющий костюм, серая рубашка, мрачный галстук и синие носки домашней окраски. Рябинин тревожно разглядывал косую чёлку и тёмные глаза, отыскивая знаки беспокойства или недоумения. Но косая чёлка косела спокойно, тёмные глаза не удивились, тонкие бескровные губы ничего не выдали… Петельников и участковый инспектор, привыкшие к немым сценам, стояли тихо. Понятые заглядывали через плечи: что там, не пускают?
И тогда Рябинин уверенно улыбнулся и свободно переступил порог чужой квартиры — комендант не удивился, а ведь должен бы удивиться. Выходит, что ждал.
— Здравствуйте, Александр Иванович. А мы к вам с обыском…
— Ищите, — с готовностью отозвался комендант, отходя в глубину комнаты.
— А где всё лежит? — весело спросил Рябинин.
— Вон там, в ящичке.
Рябинин и Петельников переглянулись, ошарашенные признанием. Вместо обыска — добровольная выдача. За один день размышлений найти соучастника и все ценности… Так не бывает. Нет, так бывает только в лёгких детективных романах. Нет, в детективных романах так не бывает — там закрутили бы. Так бывает лишь в жизни.
— Молодец, — тихо похвалил Петельников.
— На моём месте ты бы догадался раньше…
Ящик платяного шкафа казался сундуком из приключенческих фильмов. Пачки денег, драгоценности, старинное письмо, серебряная посуда… Сразу отыскался перстень с бриллиантом. Заворожённые понятые смотрели в сказочное чрево шкафа блестящими глазами, — о подобном они читали только в детективах.
Рябинин считал деньги, разглядывал пробы, определял названия посуды и драгоценностей, писал в протоколе до онемения — и всё это время не спускал края своего взгляда с коменданта.
Александр Иванович сидел на задрипанном диванчике и вроде бы не очень интересовался происходящим. Но Рябинина занимало не это — занимало лицо коменданта, на которое легло, как пало с небес, странное выражение, не поддающееся названию. На работе он ходил с другим лицом, словно заштукатуренным его родными известками и цементами. Но почему Рябинин сравнил его с небесами — пало с небес? На нём блаженство, небесное блаженство человека, порвавшего с земными делами. С чего это?
Составление протокола кончилось. Рябинин вспотел от горы написанных им бумаг. Теперь бы отдохнуть, но они решили немедленно приступить к допросу. Проводив понятых и участкового инспектора, Рябинин устало сказал: