Чтение онлайн

Что увидела она в том окне?

И в окне ли все дело?

Что… что заставило ее бросить писать?

И правда ли, что она… Кэтрин Бродерик, ее мать? Может ли быть такое взаправду…

А если и так… почему отец ничего ей об этом не рассказал?!

Почему утаил… отпустил ее в это место…

Лиззи вскочила со стула и подхватила дневник. Она больше не станет медлить: выяснит все в ту же минуту. Спросит, как есть…

Отец ведь не зря появился в Уэльсе — не зря отыскал ее в старой сторожке.

Она побежала по коридору, щенок едва поспевал за нею, и устремилась к отведенной отцу комнате. Коротко постучала и ворвалась, подобно вихрю, застыв на мгновение при виде супруга, стоявшего тут же, у широкого кресла.

Мистер Хэмптон глядел на нее от окна…

На нее и дневник, выставленный подобно щиту.

— Элизабет, дочка, — произнес он словно с опаской.

И девушка утвердилась в своих подозрениях.

Такие глаза говорили о многом: испуге, вине, мольбе о прощении.

Она и сказала:

— Я знаю о маме… о маме и этом замке. Сомнения быть не может, она была Бродерик от рождения. И вы, отец, оба скрывали то от меня… Пусть раньше, но не тогда, как узнали о моем новом жилище. Вам следовало открыться… Все рассказать. Почему вы смолчали? Почему до сих пор продолжаете это делать?

Мистер Хэмптон, с осунувшимся лицом и разом поникшей фигурой, покачал головой:

— Прости меня, Лиззи, я так виноват. Слишком привык замалчивать и таиться, так глубоко в этом укоренился, так сросся с этою тайной, что выдать ее казалось кощунством… Чем-то ужасно сложным. Кэтрин всегда меня против этого предостерегала: велела молчать, никогда тебе правды не открывать. Я так бы и сделал, коли не обстоятельства…

— Ключ? — осведомилась Лиззи, и отец покачал головой.

— Все началось несколько раньше, еще до ключа, в день, когда прошлое с настоящим слились воедино, — произнес он, тяжело опускаясь на стул. — Незадолго до Рождества я получил письмо, в этот момент самые худшие опасения твоей матери получили неожиданное подтверждение. Я не знал, что и думать… Я очень испугался. А ее не было рядом, чтобы направить… успокоить меня…

Лиззи подошла совсем близко, замерла, прижимая к себе материн дневник.

— Что было в письме и кто его написал? — спросила она.

Мистер Хэмптон поглядел на нее:

— Письмо я сжег, не сразу, но почел то за благо. И было оно… от твоего деда…

— Моего деда? — ахнула Лиззи. — Мистера Бродерика? Как такое возможно? Он ведь умер… Погиб на охоте.

— Пропал во время охоты, — поправил ее отец. — Тела никто так и не видел. Ни его, ни юного Роланда. Кэтрин, твоя мать, милая, в их погибель так и не поверила. До конца полагала, что если и не отец, то брат уж точно остался в живых… Потому и таилась пуще прежнего, не желала ни о Раглане, ни о наследстве, ей полагающемся, слышать. Боялась повторения однажды случившегося… — Хэмптон протянул руку и коснулся обложки дневника у дочери в руках. — Это дневник твоей матери, не так ли? — спросил он при этом. — Она говорила, что делала записи… Сокрушалась, что так и не забрала его с собой. Или лучше: не кинула в огонь.

— Почему? К чему было таиться? Все из-за Роланда, маминого брата? — не выдержала Лиззи. — Повторения чего она так страшилась?

Она присела напротив отца с явным намерением выяснить все досконально, не упустить ни единой детали.

Заглянула ему в глаза:

— Расскажите, как есть, умоляю. О письме и маминых страхах, о ключе… моем деде… Обо всем.

Отец мотнул головой, как бы признавая ее право на правду, спросил:

— Что рассказала Кэтрин? — поглядел на дневник.

— О вашем знакомстве и жуткой сцене на берегу, — ответила Лиззи. — О том, как Роланд ранил тебя… Как она страшилась больше тебя не увидеть. И как услышала странные звуки от окна… На этом записи обрываются. Что тогда приключилось, отец? Почему маму считали погибшей все это время?

Мистер Хэмптон кивал головой в такт каждому произнесенному дочерью слову.

И начал такими словами:

— Твоя мать была особенной, Лиззи, — с этого, пожалуй, и стоит начать — светлой, волшебной. Маленькой феей! Звонкой, как колокольчик. Маленьким солнцем, ослепившим меня с первой же встречи. Если любовь с первого взгляда и существует, то это была она… — выдохнул он с тихой улыбкой. — Я поддался ей не задумываясь, окунулся как в омут с головой… Жил ожиданием новой встречи. Страшась и помыслить о разлуке… Любовь, как сильно она все меняет: преображает или повергает в уныние. — Лиззи невольно взглянула на мужа, он так и стоял у окна. Глядел на нее из-за стекол очков… — Мы объяснились довольно скоро, — продолжал отец, — встречи на берегу многое открыли нам друг о друге. Таиться не было смысла… И вдруг это свидание с Роландом… его дикое поведение. Признаюсь, я замечал его странные, неприязненные взгляды, но полагал, то братская ревность, настороженность к незнакомому человеку, страх разлучиться с сестрой. Меж близнецами присутствует крепкая связь… Но он… он был болен сестрою, чувством к ней, во сто крат превосходящим братские привязанность и любовь. Он боготворил Кэтрин совершенно в другом, противоестественном смысле, и я понял это несколько позже, в ту же ночь после случившегося ранения. Сама сцена на берегу мне этого не открыла… Я все еще заблуждался на этот счет.

37 глава.

37 глава.

Отец поглядел в лицо ошарашенной дочери, коснулся ее руки в ободряющем жесте.

— Теперь ты знаешь, отчего было непросто открыть эту правду: она слишком ужасна, чтобы в ней признаваться. Порочная страсть к собственной сестре помутила Роланду разум, он сгорал от желания ей обладать… сделаться больше, чем брат, получить от девушки то, что по праву принадлежит только мужу. И невозможность этого добиться делала его все мрачнее и мрачнее… А потом появился я, и он испугался лишиться сестры. Был готов на убийство, если придется…

Лиззи, бледная, но с ярко горящими щеками, глядела в пол, не в силах вместить открытую отцом правду. Представить матушку объектом подобного извращенного чувства казалось делом невероятным… Она и вовсе не думала, что такое возможно. Жила в своем собственном, тщательно оберегаемом родителями мирке, если и видела людские пороки, то лишь вполне безобидные для осмысления… Не столь возмутительно гадкие.

Но прятаться было поздно: ящик Пандоры открыт.

И Лиззи спросила:

— Что случилось той ночью? — Отец должен знать, она достаточно взрослая, чтобы это вместить. Пусть сердце ее и противилось новым открытиям…

— Раненого, истекающего кровью, меня препроводили в Раглан и выделили комнату в замке, — продолжил Хэмптон рассказ. — Доктору, явившемуся помочь с раной, правды, конечно же, не открыли: мол, револьвер ненароком выстрелил в процессе чистки. Или нечто подобное… Мистер Бродерик особенно настаивал на молчании, я подчинился. Он зашел ко мне после перевязки, сказал, нам нужно поговорить… Я очень страшился суровой отповеди, укора с его стороны, готовился привести тысячу доводов против любого из них, однако был удивлен: «Ты, действительно, любишь Кэтрин? — спросил он меня. — Даже теперь, после случившегося на пляже?» Я ответил, что она не несет вины за преступные действия брата, что Роланд надумал дурного о моих истинных чувствах, намерениях в отношении сестры. И мистер Бродерик казался довольным ответом… Он улыбнулся, несмотря на глубокую складку, пересекавшую его лоб.

И тогда мы услышали крик. Женский, истошный крик, от которого оба не сразу пришли в себя… Он оборвался внезапно, на самом изломе, словно схлопнулся, так и не набрав силы. Мы с Бродериком переглянулись, произнесли в унисон: «Это Кэтрин», и вот он уже бежит к двери, я — следом за ним. Не больше десятка шагов по коридору, и он поворачивает ручку двери… Та не поддается. Заперто изнутри. «Кэтрин, дочка, ты там? Что происходит? Открой двери немедленно». Ответа не получаем, ничего, кроме звука борьбы из-за двери… Возни и мычания. В комнате что-то происходит, что-то недоброе, злое, а мы абсолютно беспомощны: дверь, как бы Бродерик не пытался сорвать ее с петель, достаточно крепкая, чтобы выдержать вес в сотню раз больше.