Чтение онлайн

Бенедикт вошел под навес, тянувшийся вокруг домны № 1. Квадратное основание печи было заложено в центре мощенного кирпичом двора, а верх ее проходил через крышу наружу и исчезал из глаз. Возле домны у открытых отверстий фурм стояли люди в грубых синих блузах и защитных очках, которые делали их похожими на лягушек. Они привозили на тачках со двора глину и, вытаскивая насадки, заделанные в кладку печи, замазывали отверстия глиной. Людей было немного — тут были и присланные из конторы и постоянные рабочие. Еще несколько человек сидели на старых, истертых скамьях, с засаленными картами в руках, подле них стояли бутылки виски. Никто из рабочих не обратил внимания на мальчика, когда он проходил мимо; казалось, они с головой ушли в карточную игру. Слышалось добродушное переругивание.

Миновав двор домны № 1, Бенедикт направился к домне № 2. Железная загородка отделяла его от громадной шлаковой ямы, куда сбрасывали горячий шлак, а затем мощной струей воды из шланга дробили его. Безмолвие, царившее здесь, казалось более естественным. При повороте, сквозь колючую проволоку забора, за насыпью из красного песка, тянувшейся, как маленькая горная гряда, вдоль дорожки, по которой он шел, — он снова увидел город. Город лежал, прижавшись к холму, словно понимал, что взят на мушку пулеметом, установленным на сторожевой башне, и, не мигая, пристально глядел на забаррикадированный завод. Бенедикту показалось, что он отсутствовал не короткое время, а целую вечность и что детство его осталось где-то далеко позади. Он вдруг понял, что теперь оно уже безвозвратно ушло... С минуту он неподвижно стоял на дорожке, чувствуя себя так, будто он шел-шел, да и попал в западню, а безгласные стальные ворота навсегда захлопнулись за ним и за его мальчишеской порой. Он вздрогнул, повел плечами, словно просыпаясь, и бегом бросился по дорожке к навесу перед домной № 2. И здесь над всем нависло то же непривычное оцепенение; только откуда-то сверху из трубы капала вода. Печь была холодной, и, когда он проходил мимо, ее ледяное дыхание коснулось его, как дыхание смерти. Он бросил на печь испуганный взгляд. Эта гигантская домна, этот пылающий горн, возле которого так тяжко трудились люди, чтобы поддержать в нем огонь, и день за днем истощали свои силы, возвращаясь домой измотанные, усталые; эта печь, которой они приносили в жертву свои жизни, словно для производства стали требовались не только кокс и известняк, но и человеческая кровь и плоть, — эта печь потухла, в ней лежал лишь холодный пепел. А вокруг царило ледяное безмолвие.

Сначала Бенедикт никого не мог найти. Скамейки, засаленные до блеска, как и скамьи в церкви, — были пусты. Лишь обойдя доменную печь, он увидел посреди двора человека, формовавшего что-то в песке, а возле чугунной болванки небольшую группу людей, которые молча играли в карты.

Отец его не принимал участия в игре и сидел поодаль на деревянной колоде.

Бенедикт подошел к нему.

— Папа, — тихо позвал он.

Отец что-то строгал. У Бенедикта вдруг защемило сердце: отец мастерил из куска дерева флейту, — занятие, столь привычное для него дома.

— Папа, — повторил мальчик.

Отец поднял глаза. Он смотрел перед собой отсутствующим взором, и Бенедикт подошел поближе.

— Папа, — сказал мальчик, переходя на мягкий литовский язык. — Это я — Бенедикт.

Глаза отца остановились на нем и прояснились. Бенедикт улыбнулся, но сердце его снова болезненно сжалось, глаза наполнились слезами.

— Папа! — повторил он, поднимая судки, — я нес тебе завтрак, но часовой вылил все на землю!

Он пошатнулся, и отец, отложив в сторону флейту, сказал:

— Садись, Бенедикт!

Затем, когда Бенедикт сел с ним рядом, отец спросил:

— Ну, как поживает твоя мама? — словно в первую очередь она принадлежала Бенедикту, а уже потом ему.

— Хорошо, — ответил Бенедикт.

— Передай ей, что у меня тоже все в порядке, — сказал отец.

— Да, папа.

— Так ты скажешь ей?

— Да, папа.

Отец замолчал, а Бенедикт счел нужным прибавить:

— И Джой хорошо себя чувствует, и Рудольф тоже.

Он не осмеливался поглядеть на отца. Он стыдился своей жалости к нему. Устремив глаза на ноги и на покрывавшую пол стальную стружку, напоминавшую яблочную кожуру, Бенедикт сказал:

— Я был в Моргантауне со священником. Мы ездили на прием к епископу, и епископ сказал, что я могу поступить в семинарию, папа, и стать... — он облизал губы и добавил еле слышно: —...священником, если захочу. — В душе его ничто не отозвалось, когда он произнес эти слова.

Но отец ответил только:

— Ладно, ладно...

Бенедикт удивленно посмотрел на него и понял, что вряд ли отец слышал его.

— Папа, — сказал он, — а ты не можешь прийти домой?

Отец перевел глаза на поднятое к нему бледное лицо мальчика и с трудом выдавил улыбку. Он покачал головой.

— Скоро приду, — прошептал он.

Бенедикт уронил руки на колени, отшвырнул ногой стружки. Рабочие, те, что играли в карты, негромко переругивались — все на разных языках. Отец снова взялся за флейту и стал вырезать в ней отверстия для воздуха.

— Никакой сухой горошины вкладывать в нее не надо, — сказал он. Потом поднес флейту к губам и дунул. Раздался тихий, мелодичный звук.

— Сейчас проделаю еще одну дырку, и она даст другую ноту, — сказал он.

Бенедикт сидел и наблюдал за отцом, а тот молча трудился над флейтой. Над их головами застыл неподвижный кран. С него на длинном тросе свисал огромный стальной крюк. Рядом стоял тяжелый молот, с двумя рукоятками, торчащими, как вытянутые ноги.

— Вы были на огороде? — спросил отец.

— Что, папа?

— Как на огороде?

— Хорошо, папа, — отвечал Бенедикт. — Горох уже поднимается, и кукуруза тоже. Мы уже едим салат. Полиция, — сказал он, — проехала прямо через огород мистера Трониса, а через наш — нет.

Отец кивнул, и Бенедикт был доволен, что смог сообщить отцу такую радостную новость.

— Папа, — снова начал он. — Часовой у ворот отнял у меня судки, выкинул бутерброды и вылил кофе на землю. Это мама приготовила тебе бутерброды!

— Понимаю, — произнес его отец.

Он снова приложил флейту к губам, и Бенедикт изумленно смотрел, как неуклюже, но вместе с тем осторожно задвигались по флейте натруженные, жесткие пальцы отца. Отец извлекал из нее то низкий, то высокий звук. Потом он протянул ее Бенедикту; тот сунул ее мокрый, горький от отцовского табака конец себе в рот и подул. Звук флейты потряс его. Он, улыбаясь, обернул ся к отцу и гордо сыграл обе ноты. Отец кивнул и наклонился к нему, чтобы лучше слышать. Бенедикт отнял ото рта флейту и рассмеялся.

— Возьми ее себе, — сказал отец.

— Папа, — начал Бенедикт, — теперь уже никто не хочет продавать свои дома.

И вдруг плечи его затряслись, из глаз хлынули горькие слезы. Он стиснул руки, склонил на них голову и зарыдал навзрыд, тяжело всхлипывая. Большая, жесткая отцовская рука опустилась на его плечо, — отец погладил его и притянул к себе. Тогда он уткнулся в колени отца, в его спецовку, пропитанную застарелым соленым потом и острым запахом железа и угля.

— Папа, — сказал он глухо, — чего они хотят от тебя?

Отец еще крепче прижал его к себе и ничего не ответил.

— Папа, — вскричал Бенедикт, поднимая голову, — почему мы не можем уехать из этой долины и переселиться в другое место?

Отец поглядел на мальчика, и его лицо, перед этим такое угрюмое и холодное, теперь подернулось грустью. Он сказал:

— А ты думаешь, есть такое место, где бы не было хозяев?

— Бог поможет тебе, папа! — взволнованно воскликнул Бенедикт.

— Ну-ка погляди на меня, — приказал отец. Он ласково взял Бенедикта за подбородок своей мозолистой рукой. — Скажи мне, Бенедикт, — отец говорил сейчас очень серьезно. — Ты умеешь держать язык за зубами?