Чтение онлайн

Золотая Голубка была в бешенстве, когда все это рассказывала. Ой-ой! Я думала, что у нее глаза лопнут от ярости, и они действительно наполнились слезами. Она сказала, что новая банда вместе с триадой не заботится о том, чтобы поддерживать марку первоклассного заведения. Они владеют синдикатом из дюжины борделей, которые приносят им большие доходы при малых вложениях. Наши девушки больше не получают неспешных ухаживаний и дорогих подарков — только деньги. Облачные красавицы собирались покинуть дом, но гангстеры заманили их деньгами, и теперь девушки оказались в долговой яме. Гангстеры перевели Треснувшее Яйцо в разряд простых слуг, и теперь в наш дом ходят и мелкие напыщенные чинуши, и лавочники-нувориши. Эти ничтожества получают внимание тех девушек, которые раньше обслуживали только гораздо более значимых персон. Нет лучшего способа покончить с репутацией дома, чем позволить подчиненным пользоваться теми же вагинами, что и их боссы. Вода всегда стекает в самые глубокие канавы.

— Они не имели права так делать, — снова и снова повторяла я.

— Только американцы считают, что у них есть права, — заметила Волшебная Горлянка. — Разве существуют небесные законы, которые дают кому-то больше прав и позволяют их сохранять? Это всего лишь слова. Законы придумывают и пишут на бумаге люди, которые потом заявляют, что они их защищают. Но однажды ветер все это унесет. Так уже произошло недавно.

Она взяла мои ладони в свои руки:

— Вайолет, я обязана рассказать тебе о посланиях, что курсируют между Шанхаем и Сан-Франциско. Кто-то отправил твоей матери письмо от имени американского консульства. В нем говорится, что ты погибла в результате несчастного случая — перебегала через дорогу или что-то вроде этого. Они приложили к письму свидетельство о смерти со всеми необходимыми печатями. На нем стоит твое настоящее имя. Не то, которое тебе собирался дать Фэруэтер. Твоя мать послала Золотой Голубке телеграмму с вопросом, правда ли это. И Золотой Голубке пришлось принимать решение: рассказать твоей матери, что свидетельство о смерти — фальшивка, или обезопасить своих красавиц, тебя и себя саму от пыток, увечий и ужасной смерти. Как видишь, выбора у нее не было.

Волшебная Горлянка вытащила из рукава письмо, и я прочитала его на одном дыхании. Письмо было от матери. В письме она бессвязно описывала свои чувства, которые испытала, получив сообщение о смерти дочери, и свое мучение в ожидании ответа от Золотой Голубки.

@

Меня изводит мысль о том, что Вайолет перед смертью могла считать, что я намеренно оставила ее в Шанхае. Подумать только, что последние ее мысли были настолько безрадостными!

@

Я медленно закипала. Она предпочла думать, что я уже на борту, потому что страстно желала уехать в свою новую жизнь с Тедди и Лу Шином. Я попросила Волшебную Горлянку принести мне бумагу, чтобы я отправила письмо матери. Я скажу ей, что меня не обманула ее ложь и фальшивое горе. Волшебная Горлянка объяснила, что ни одно мое письмо никогда не покинет Шанхай. И телеграмму отправить тоже нельзя — бандиты позаботятся об этом. Вот почему в письме Золотой Голубки, которое она отослала матери, была ложь — она писала его под их диктовку.

@@

Я стала совсем другой девочкой — сиротой без матери. Не американкой, не китаянкой, не Вайолет, не Виви, не Зизи. Я жила в незримом месте, сотканном из моего слабого дыхания. Никто его не видел, поэтому не мог вытащить меня из него.

Как долго моя мать прождала меня на корме судна? Было ли на палубе холодно? Скучала ли она по меховой накидке, которую оставила в моем саквояже? Ждала ли она до тех пор, пока ее не охватил озноб и не заставил спрятаться в каюте? Как долго она выбирала платье для первого ужина на корабле? Было ли это ее платье из тонкого сатина и кружев? Как долго она прождала в каюте, пока поняла, что никто не постучит в ее дверь? Как долго она пролежала без сна, вглядываясь в темноту? Видела ли она в ней мое лицо? Преследовали ли ее ужасные видения? Ждала ли она на палубе до самого рассвета или лежала в постели до вечера? Сколько дней она провела в отчаянии, осознавая, что каждая волна еще больше отдаляет ее от меня? Как долго корабль шел до Сан-Франциско, ее родного дома? Сколько длится самое быстрое плавание? А самое долгое? Сколько ей пришлось ждать, прежде чем она снова заключила Тедди в объятия? Снилась ли я ей ночами, которые она провела в своей спальне с ярко-желтыми стенами? Стоит ли ее кровать по-прежнему возле окна, за которым растет ветвистый дуб? Сколько птиц она сосчитала, зная, что вместо нее их могла считать я?

Как долго корабль будет вновь добираться до Шанхая? Сколько займет самый короткий маршрут и самый длинный?

Как медленно будут течь эти дни, пока я узнаю, какой именно маршрут она выбрала? Сколько времени пройдет, пока самые медленные суда вернутся в гавань и снова уплывут прочь?

@@

На следующий день я переехала в будуар Волшебной Горлянки. Я едва сдерживала слезы, пока она паковала свои пожитки. Она взяла платье матери и картины и спросила, может ли она забрать их себе. Я кивнула. А потом она ушла. Единственное, что у меня осталось от прошлого, — это Карлотта.

Через час Волшебная Горлянка вихрем ворвалась в мою комнату.

— Все-таки я остаюсь! — объявила она. — Спасибо черным пальцам Старой Дрофы!

Оказалось, что свой хитрый план она обдумывала два дня, и теперь, когда все удалось, она с гордостью его изложила. Прямо перед уходом она зашла в гостиную к Матушке Ма, чтобы утрясти все денежные вопросы. Когда матушка взялась за счеты, Волшебная Горлянка подняла тревогу.

— «Ай-ай! Ваши пальцы! — воскликнула я. — Вижу, что им стало хуже. Это ужасно! Вы не заслуживаете таких проблем со здоровьем». Старая Дрофа подняла руку и заверила, что такой цвет у пальцев из-за печеночных пилюль, которыми она лечится. Я сказала, что очень рада это слышать, потому что думала, что причина в другом, и хотела посоветовать ей попробовать лечение с помощью ртути. Конечно же, она знала, как и все мы, что ртуть используют при лечении сифилиса, так что она ответила: «У меня никогда не было сифилиса. И я бы не хотела, чтобы ты распускала слухи о том, что я им болею».

«Успокойтесь, — сказала я ей. — Я выпалила это от неожиданности и только потому, что на днях услышала о Хурме. Когда-то она работала на “Дом спокойствия”. Еще до того, как сюда пришла я, около двадцати лет назад, но вы уже здесь были. Один из клиентов заразил ее сифилисом, и хотя она избавилась от язв, они со временем вернулись, а пальцы у нее почернели. Прямо как у вас».

Матушка Ма сказала, что не помнит куртизанки по имени Хурма в своем доме. Ну еще бы она помнила, я же выдумала ее! Мне пришлось сказать, что это была не куртизанка, а служанка, так что неудивительно, что мадам не помнит ее имени. Я описала ее внешность: круглолицая, с маленькими глазками, широким носом и маленьким ртом. Старая Дрофа стала утверждать, что память у нее получше, чем у меня. Но потом словно пелена спала с ее разума: «Темнокожая, полноватая служанка, которая говорила с фуцзяньским акцентом?» — «Точно, она самая!» — подтвердила я и продолжила.

Я рассказала, что клиент проникал через черный ход и пользовал ее за меньшую плату. Ей нужны были деньги, потому что муж у нее был опиумным наркоманом, а дети голодали. Мы с Матушкой Ма немного поворчали о вероломных служанках. А потом я рассказала, что клиент Хурмы тоже оказался подлецом. Он звал себя комиссионером Ли и был тайным любовником одной из куртизанок. При этих словах Старая Дрофа напряженно выпрямилась. В ее доме среди старых куртизанок не было секретом, что Старая Дрофа когда-то имела в любовниках комиссионера. «Ах, вы его помните?» — спросила я. Она попыталась снова напустить на себя невозмутимый вид. «Он был важным человеком, — сказала она. — Его все знали». Я продолжала давить на больное место: «Он называл себя просто “комиссионер”. Но где же он работал?» Она ответила: «Что-то связанное с иностранными банками. Ему платили большие деньги за его советы». А я сказала: «Как странно. Он рассказал об этом только вам». Тогда она спохватилась: «Нет, нет. Он мне не говорил. Мне рассказал об этом кто-то другой». Я изобразила на лице некоторое сомнение, а потом продолжила: «Интересно, кто так говорил. По слухам, он был слишком влиятельной персоной, чтобы люди осмелились спросить его об этом. Как сказала одна из старых куртизанок, даже если бы он сообщил, что его рост десять метров, никто бы не осмелился ему возразить. Он сидел за столом, широко расставив ноги — вот так — и самодовольно улыбался, будто правил небесами и горами». Разумеется, так сидят все важные шишки, и конечно, она сразу его вспомнила. «С чего бы мне помнить о нем?» — спросила Старая Дрофа. И тут я захлопнула ловушку: «Похоже, что на самом деле он не был комиссионером».

«Ах! — она подскочила в кресле, а потом неумело притворилась, что новость для нее ничего не значит. — Меня только что в ногу укусило какое-то насекомое, пояснила она. — Вот почему я подскочила». Чтобы подтвердить свои слова, она почесала ногу. Я подлила масла в огонь: «Он никогда не приходил с друзьями и не организовывал собственных приемов. Помните? После его появления все стремились пригласить его на свои приемы. Такая честь! Все хотели ему угодить. Одна из куртизанок была так впечатлена его званием, что отдала ему свои подарки, мечтая о том, чтобы ее называли “миссис комиссионер”. Она привела его в свой будуар, не зная, что он прямо перед ней уже совокупился с Хурмой».

При этих словах Старая Дрофа ужасно выпучила глаза. Мне даже стало ее немного жаль, но я продолжала: «И это еще не самое ужасное, — сказала я и рассказала ей все, что слышала о комиссионере Ли и что она тоже должна была помнить. — Когда он делил постель с этой куртизанкой, он всякий раз велел ей записывать в его расходы целых три доллара, что составляло стоимость билета на его прием, который он так и не организовал. Он говорил, что не хочет, чтобы она теряла деньги, проводя столько времени с ним, а не с другими клиентами. Все, кто его знал, думали, что он невероятно щедрый. Но к Новому году он задолжал куртизанке почти две тысячи долларов. Как вы знаете, по традиции именно в этот день клиенты дома утрясают все долги. Но он так и не вернул деньги, единственный из всех клиентов. И больше он в этом доме не показывался. Две тысячи долларов стоила куртизанке связь с ним».

Я видела, как лицо Старой Дрофы погрустнело. Думаю, она едва сдерживалась, чтобы не проклясть его вслух. И я сказала о том, о чем она думала: «Вот бы у всех таких мужчин засох и отвалился их стручок!» Мадам утвердительно закивала. Я продолжала: «Люди говорили, что единственное, чем он ее облагодетельствовал, — это сифилитические язвы. Они полагали, что он заразил ее, потому что служанка болела сифилисом. У нее была язвочка на губах, потом появилась еще одна на щеке. И кто знает, сколько их было в других, недоступных глазу местах». У Старой Дрофы кровь отхлынула от лица. Она произнесла: «Возможно, сифилисом служанку заразил муж».