Долорес Клэйборн
Шрифт:
«Я не могу помолчать, потому что все это кончилось, и надо с этим как-то жить. Поэтому дай мне помочь тебе, дорогая моя. Прошу тебя», — я попыталась обнять ее.
«Нет! Не бей меня! Не трогай меня, сволочь!» — закричала она и отпрянула назад. Она споткнулась о перила, и сердце у меня замерло: я была уверена, что она так и спланирует в океан. Но, слава Богу, руки у меня проворнее сердца, и я успела схватить ее за пальто и притянуть к себе. Я поскользнулась на чем-то и сама чуть не упала. Пока я восстанавливала равновесие, она опять вырвалась и ударила меня ладонью по лицу.
Я не обратила на это внимания, только снова поймала ее и обняла. Мне было не больно, но я так боялась потерять ее, когда она перегнулась через перила, и я представила, как она падает головой вниз — прямо увидела это. Наверное, с тех пор у меня и поседели волосы.
Потом она стала плакать, и извиняться, и говорить, что не хотела меня бить, и я успокоила ее и сказала, что я так и думала. Но то, что она сказала потом, приковало меня к месту.
«Тебе не нужно было удерживать меня, мама. Пусть бы я утонула».
Я чуть отодвинулась от нее — к тому времени мы уже обе плакали — и сказала: «Никогда не говори мне таких вещей, дорогая, слышишь?»
Она покачала головой:
«Я не хочу оставаться здесь, мама… не могу. Я чувствую себя такой грязной и несчастной, что не могу ничему радоваться».
«Но почему? — спросила я, снова начиная бояться. — Почему, Селена?»
«Если я скажу тебе, — проговорила она, — то ты сама столкнешь меня в воду».
«Как знаешь. Но я сказала тебе, что мы не сойдем с этого парома, пока ты все мне не расскажешь. Так что если хочешь болтаться тут до конца года, то так тому и быть. Боюсь только, что мы обледенеем тут еще до конца ноября, если раньше не помрем от простуды».
Я думала развеселить ее, но она только нагнула голову и сказала что-то, глядя в палубу, так тихо, что я не расслышала.
«Что ты говоришь, дорогая?»
Она повторила, и на этот раз я услышала, несмотря на рев волн и шум мотора. Тут же я поняла все, и с этого момента для Джо Сент-Джорджа начался отсчет дней.
«Я не хотела. Это все он», — вот что она сказала.
Я целую минуту не могла двинуться, а когда потянулась к ней, она отпрянула. Лицо ее было белым, как бумага. Тут паром тряхнуло, и я села бы на свою старую задницу, если бы Селена не поймала меня за руку. В следующий момент я опять обняла ее, и она расплакалась.
«Иди сюда, — сказала я ей. — Сядь и расскажи мне все. Достаточно мы болтались по разным сторонам лодки, так ведь?»
Мы пошли к скамейке, обнимая и поддерживая друг друга, как пара инвалидов. Не знаю, чувствовала ли Селена себя инвалидом, но я уж точно чувствовала. Селена плакала так, будто решила выпустить из себя все запасы жидкости, и я была рада, слыша этот ее плач. Конечно, я с большим удовольствием послушала бы ее смех, но выбирать не приходилось. Только тогда я поняла, что она потеряла не только румянец и аппетит, но и чувства.
Мы сели на скамейку, и я дала ей выплакаться. Когда ее немного отпустило, я дала ей свой платок, но она не взяла его, а только посмотрела на меня и спросила:
«Так ты не будешь ненавидеть меня, мама? Это правда?»
«Нет, — ответила я. — Ни теперь, ни когда-нибудь еще. Обещаю тебе. Но я хочу услышать все, с самого начала. Я вижу, что ты думаешь, что не сможешь это рассказать, но я знаю, что сможешь. И помни: ты можешь никому больше не говорить об этом, даже своему мужу, но мне ты должна рассказать. Понимаешь?»
«Да, мама, но он сказал, если я расскажу… он сказал, что ты можешь… как тогда, когда ударила его кувшином… он сказал, что, если мне захочется рассказать тебе, чтобы я вспомнила про топор…»
«Нет, не то, — сказала я. — Начни сначала и говори все по порядку. Но сперва я хочу узнать одну вещь. Твой отец был с тобой, так ведь?»
Она потупилась и ничего не сказала. Мне этого было достаточно, но ей нужен был громкий ответ.
Я подняла ей пальцем подбородок и заглянула в глаза: «Так или нет?»
«Да», — выдавила она и заплакала снова. На этот раз не так долго и сильно. Я не могла спросить, что он с ней делал, потому что она могла и не знать этого точно. В уме у меня был всего один вопрос: «Трахнул ли он тебя?» — но она могла не понять и этого, и кроме того, я никогда не решилась бы так спросить.
Наконец я решилась:
«Он всовывал в тебя свой член, Селена? Он совал его тебе туда?»
Она мотнула головой:
«Я не позволила ему. Пока еще».
После этого мы обе немного расслабились. Я чувствовала только гнев, как будто у меня внутри открылся глаз, о котором я никогда раньше не подозревала, и этим глазом я видела только Джо — его длинное лошадиное лицо, его желтые зубы и плотно сжатые губы. С тех пор я все время видела его, этот глаз не закрывался даже во сне, и я начала понимать, что он не закроется, пока Джо будет жив. Это было как любовь, только наоборот.
А Селена тем временем рассказывала свою историю, с начала до конца. Я ни разу не прервала ее, и, конечно, все началось именно с той ночи, когда она увидела, как он сидит, держась за кровоточащее ухо, а я стою над ним с топором, будто и вправду собираюсь отрезать ему голову. Я ведь хотела только остановить его, Энди, и рискнула своей жизнью, но ничего этого она не видела. Она увидела только то, что говорило в его пользу. Дорога в ад вымощена благими намерениями, это так, и я знаю это по своему горькому опыту. Не знаю только, почему — почему желание добра так часто ведет ко злу. Думаю, для этого нужна голова поумнее моей.
Я не хочу пересказывать тут всю эту историю, не только из-за Селены, но и потому, что она слишком долгая и противная. Но я скажу, что она выдала сначала. Я никогда не забуду это, потому что это лишний раз подтверждает, как по-разному выглядят вещи со стороны и изнутри.
«Он был такой несчастный, — сказала она. — Из глаз его текли слезы, и пальцы были в крови, и он выглядел очень несчастным. Я ненавидела тебя не за его кровь, а за этот взгляд, и дала себе слово как-то возместить ему это. Перед сном я стала на колени и стала молиться, чтобы Бог не позволил тебе ударить его еще раз. Я обещала сделать для него все, только бы он не был таким несчастным».
Вы хотели бы услышать такое от своей дочки, когда знаете, в чем действительно дело? А, Энди? Фрэнк? А ты, Нэнси Бэннистер из Кеннебанка? Знаю, что не хотели, и упаси вас Бог от такого.
Она начала ухаживать за ним — сидела рядом, когда он возился во дворе с машиной, и у телевизора, и слушала его обычный бред о политике — о том, что Кеннеди развел везде евреев и католиков, что комми на юге хотят пустить негров в школы и рестораны, и скоро вся страна встанет на уши. Она слушала и смеялась его шуткам, и клала ему в рот попкорн, когда руки у него были в масле. Конечно, он не упустил такой возможности. Сначала он только настраивал ее против меня, рассказывая, какая я плохая и как я испортила ему жизнь.