Чтение онлайн

А в конце весны 62-го он начал вести себя с ней не по-отцовски. Сперва он легонько поглаживал ее по ноге, когда они сидели на диване, а я зачем-нибудь выходила из комнаты, или шлепал по заднице, когда она приносила ему пиво в гараж. С этого все началось, а дальше было хуже. К середине июля бедная Селена уже боялась его не меньше, чем до этого меня. И ко времени, когда я наконец выудила из нее правду, он сделал с ней почти все, что мужчина может сделать с женщиной… и запугал ее так, что она сказать ничего не смела.

Я думаю, он начал приставать к ней напрямую перед Днем Труда, когда Джо-младший и Маленький Пит почти не появлялись дома, а я работала по двенадцать, а то и по четырнадцать часов в день. И когда никого не было дома, Джо шел к ней, тискал, просил поцеловать его или потрогать в «особых местах» (так он говорил) и объяснял, что мужчине это обязательно нужно, а я отказываю ему в этом, поэтому он вынужден просить ее. Если же она расскажет мне, говорил он, то я могу убить их обоих, и напоминал ей про кувшин и про топор. Он говорил ей, какая я вздорная, злая стерва, и как ему приходилось это терпеть, потому что мужчине нужно это. Он вдалбливал ей все эти вещи, пока она едва не свихнулась. Он…

Что, Фрэнк?

Да, он работал, но эта работа не очень-то мешала ему приставать к родной дочери. Он помогал дачникам по хозяйству, сторожил два дома (надеюсь, их хозяева хорошо следили за своим имуществом), рыбаки иногда звали его на лов, когда не хватало рук, и, конечно, он занимался своими машинами. Одним словом, он делал то же, что многие мужчины на острове (а то и меньше), — подтолкни тут, потяни там. С такой работой можно было легко распоряжаться своим временем, и Джо тем летом распоряжался им так, чтобы оказаться возле Селены, как только меня не будет дома.

Понимаете, что я пытаюсь вам объяснить? Что он пытался влезть ей не только под юбку, но и в душу! Это видение меня с топором, нависшей над ним, давило ее, как кошмар, и он умело это использовал. Когда он понял, что этого недостаточно, чтобы ее завоевать, он удовольствовался запугиванием. Он снова и снова говорил ей, что я выкину ее из дома, если не хуже, если узнаю, что они делают.

Они! Вам понятно?

Она говорила, что ей не хочется, а он убеждал ее, что останавливаться поздно, что она распалила его, а из-за этого и случаются изнасилования, как знают все женщины (должно быть, и такая вздорная стерва с топором, как я). Джо обещал, что он ничего не скажет, пока она ничего не скажет. «Но пойми, детка, — добавлял он, — как только что-нибудь станет известно, так выплывет и все остальное».

Она не знала, что значит «все», и не понимала, почему, если она приносила ему стакан лимонада и рассказывала про нового щенка Лори Лэнгилл, он вдруг совал ей руку между ног и начинал там щупать и тискать, но была убеждена, что делает что-то, что заставляет его так нехорошо поступать, и что она сама виновата. Это было хуже всего — не страх, а сознание вины.

Она говорила, что однажды чуть не рассказала эту историю миссис Шитс, классной руководительнице, и даже пришла к ней в кабинет, но сбежала, пока та говорила с другой девочкой. Это было всего за месяц до нашей с ней беседы.

«Я подумала, как я скажу об этом», — сказала она, когда мы сидели на скамейке парома. Мы уже почти приплыли и видели впереди восточный мыс, залитый закатным солнцем. Селена наконец перестала плакать. Время от времени она всхлипывала, и мой платок промок чуть не насквозь, но она взяла себя в руки, и я гордилась ею.

Но она не отпускала мою руку — вцепилась в нее мертвой хваткой так, что на другой день я увидала там синяк.

«Я представляла, как сижу там и говорю: „Миссис Шитс, мой папа пытается сделать со мной, сами знаете что“. А она такая строгая, что непременно скажет: „Нет, я не знаю, Селена. Пожалуйста, объясни“. И тогда я расскажу ей, как отец пытался изнасиловать меня, и она не поверит, потому что в ее времена такого не было».

«Я думаю, что это было всегда, — сказала я. — Печально, но это так. И я думаю, классная руководительница тоже знает это, если она не полная дура. Она не дура, Селена?»

«Нет, мама, не думаю, только…»

«Дорогая, думаешь, ты первая девушка, с которой такое случилось?» — спросила я, и она опять сказала что-то так тихо, что я не услышала. Пришлось переспросить.

«Не знаю, — сказала она и прижалась ко мне, и я обняла ее в ответ. — Только я не могла ей это рассказать. Может, если бы я зашла сразу, а так пришлось сидеть и ждать очереди, и вспоминать все это, и думать, может, папа прав, и я сама виновата…»

«Ты не виновата», — сказала я и обняла ее снова.

Она ответила мне улыбкой, которая согрела мне сердце.

«Теперь я это знаю, — сказала она, — но тогда совсем не была уверена. И когда я сидела и смотрела через стекло на миссис Шитс, мне показалось, что я знаю, почему не должна ходить туда».

«И почему же?» — спросила я.

«Потому что это не дело школы».

Это так рассмешило меня, что я расхохоталась. Селена присоединилась ко мне, и скоро мы хохотали, как старые завсегдатаи дурдома. Другие пассажиры даже вышли посмотреть, все ли с нами в порядке.

По пути домой она рассказала мне еще о двух вещах — об одной языком, а о другой глазами. Сказала она, что подумывала собрать вещи и уехать: это был хоть какой-то выход. Но это не решило всех проблем — куда ни беги, твоя голова и твое сердце останутся с тобой, — а в глазах ее я прочитала, что к ней не раз приходила мысль о самоубийстве.

Я подумала об этом — о том, что моя дочь хотела убить себя, — и еще яснее, чем раньше, представила лицо Джо. Представила, как он изводил ее, как лез ей под юбку до тех пор, пока она не стала все время носить джинсы, и он не получил, чего хотел (вернее, всего, чего хотел), только по счастливому стечению обстоятельств. Я боялась подумать о том, что произошло бы, если бы я узнала обо всем слишком поздно, но все равно думала об этом. И думала о том, как он издевался над ней — как злой хозяин, погоняющий лошадь, пока та не упадет мертвой… и потом еще стоял бы над ней с палкой и удивлялся, отчего это случилось. Я впервые поняла, что живу с безжалостным, не знающим любви человеком, который считает, что может хватать все, до чего дотягиваются его руки, даже собственную дочь.

Я как раз думала об этом, когда мне в голову впервые пришла мысль об убийстве. Конечно, я не велела себе убить его, нет, но я бы солгала, если бы сказала, что не думала об этом всерьез.

Селена, должно быть, заметила что-то в моих глазах, потому что взяла меня за руку и спросила: «А если все это продолжится, мама? Если он узнает и…»

Я пыталась как-то успокоить ее, сказать то, что она хотела услышать, но не смогла. Джо попытался вернуться к вечеру, когда я разбила о его голову кувшин, и победить меня за счет Селены, но я не могла ему этого позволить.

«Не знаю, что он сделает, — сказала я, — но скажу тебе две вещи, Селена: ты ни в чем не виновата, и кончились дни, когда он хватал тебя. Поняла?»

Ее глаза снова наполнились слезами, и одна из них покатилась по щеке. «Я не хочу, чтобы мы ссорились! — она помолчала, борясь со слезами, и продолжала: — Ну зачем? Зачем ты тогда ударила его, а он начал это со мной? Почему нельзя было оставить все как есть?»

Я взяла ее руку.

«Все никогда не останется на месте, дорогая. Иногда бывает плохо, а потом все встает на место. Ты ведь знаешь это».