Чтение онлайн

Но сначала мне не представлялось повода исполнить свое намерение; оба седеньких старичка не отставали от меня и после обеда; они уселись со мною рядом, когда я принялась разливать черный кофе. К нам присоединились, разместившись полукругом: мой отец, министр ***, доктор Брессер, а также и Тиллинг; однако завязавшийся разговор сделался общим. Остальные гости, в том числи дамы, сели в другом углу гостиной, где никто не курил, тогда как в нашем кружке курение разрешалось, и даже я закурила папиросу.

– А у нас, пожалуй, скоро опять что-нибудь "разразится", – заметил один из генералов.

– Гм! – отозвался другой, – следующая война будет у Австрии с Россией.

– Неужели нельзя совсем обойтись без "следующей" войны? – вмешалась я, но на мои слова не обратили внимания.

– Скорее с Италией, – подтвердил мой отец. – Надо же нам отнять обратно свою Ломбардию… Молодецки вступить бы в Милан, как в 49 году со стариком Радецким во главе, – как мне хотелось бы еще дожить до этого! Явились мы туда в одно ясное солнечное утро…

– Ах, мы все знаем историю вступления в Милан! – прервала я.

– Ну, а историю о молодце Гупфауф?

– Я знаю ее тоже и нахожу противной.

– Ну, что ты понимаешь в подобных вещах!

– Расскажите, Альтгауз, – мы не знаем этого происшествия. Отец не заставил упрашивать себя.

– Этот Гупфауф, изволите видеть, из полка тирольских охотников и сам тиролец, устроил знаменитую штуку. Он был лучшим стрелком, какого только можно себе представить: на каждом состязании в стрельбе его постоянно назначали королем, потому что этот малый никогда не давал промаха. И как бы вы думали, какой фортель он выкинул, когда миланцы взбунтовались? Наш тиролец выпросил позполение у начальства забраться с четырьмя товарищами на крышу собора и оттуда стрелять в бунтовщиков. Ему позволили, и он исполнил это. Четверо остальных, вооруженные штуцерами, только и делали, что заряжали свое оружиие и подавали Гупфауфу, чтобы ему не терять понапрасну времени. И, таким образом, он застрелил одного за другим девяносто итальянцев.

– Отвратительное варварство! – воскликнула я. – Ведь у каждого из этих застреленных, в которых он метил наверняка с высоты, оставалась дома родная мать и невеста, да и сам он дорожил своей молодой жизнью.

– Но ведь каждый из них был неприятель, дитя мое, – это совершенно изменяет взгляд на дело.

– Верно, – подтвердил доктор Брессер. – Пока понятие "вражда" будет санкционировано между людьми, до тех пор заповедь человеколюбия не сделается общепризнанной.

– А что скажете на это вы, барон Тиллинг? – спросила я.

– Я желал бы, чтоб этому стрелку украсили орденом грудь за отвагу и послали пулю в жестокое сердце. То и другое было бы вполне заслуженно.

Я поблагодарила говорившего выразительным взглядом, но другим, исключая доктора, его слова показались неуместными. Наступило короткое молчание.

Cela avait jete un froid.

– А слыхали вы о книге одного англгйского естествоиспытателя, по имени Дарвина, ваше превосходительство? – спросил Брессер, обращаясь к моему отцу.

– Нет, ничего не слыхал.

– Как же не слыхал, папа?… вспомни-ка. Еще четыре года тому назад, когда это сочинение только появилось в печати, оно было выслано нам в Грумиц нашим книгопродавцем, и ты еще сказал в то время, что эту книгу вскоре все позабудут.

– Что касается меня, то я действительно позабыл о ней.

– А между тем, напротив, она вызываешь сильную полемику, – возразил доктор. – Повсюду ведутся споры за и против нового учения о происхождении видов.

– Ах, это вы толкуете про обезьянью теорию? – спросил один из генералов, сидевший вправо от меня. – Об этом был вчера разговор в казино. Господам ученым приходят порою странные фантазии; изволите видеть: человек будто бы прежде был орангутангом!

– Конечно, – кивнул головою министр (когда министр *** говорил "конечно", это значило, что он приступает к длинной речи), – конечно, такое предположение звучит несколько забавно, но ведь его и нельзя принимать в серьезную сторону. Научная теория Дарвина, – составленная не без таланта и подтверждаемая старательно собранными фактами, – конечно, уже в достаточной мере опровергнута специалистами, но она произвела однако известный эффект и нашла защитников. Так бывает, ппрочем, со всеми странными идеями, как бы ни были они дики и нелепы. Спорить о Дарвине теперь в моде. Но это ненадолго: "дарвинизм" скоро набьет всем оскомину, и подразумеваемая под этим словом теория рухнет сама собою, если за нее серьезно взяться. Совершенно напрасно лезут из кожи и противники чудака, английского автора; это только придает его пустому учению излишнюю важность, тогда как на самом деле оно – чистейшая утопия. В особенности духовенство вооружается против унизительного предположения, будто бы человек, созданный по образу и подобию Божию, может происходить из животного мира. С религиозной точки зрения, подобной вещи нельзя допустить, так как она подаст повод к серьезному соблазну. Но, опять-таки, церковное проклятие новому учению, которое смущает умы под видом научных истин, не в состоянии воспрепятствовать его распространению. Оно окажется безвредным лишь в том случай, если будет доведено ad absurdum представителями науки, что, конечно, относительно дарвиновского…

– Ах, все это чистый вздор! – неребил отец, очевидно опасаясь, чтобы длинная вереница злополучных "конечно" не надоела остальным гостям. – Что за дичь: человек – и вдруг… от обезьян!… Достаточно простого здравого смысла, чтобы понять всю дикость такой идеи. Нечего даже далеко ходить за научными опровержениями…

– Позвольте однако, – вмешался доктор, – этих научных опровержений также нельзя назвать абсолютно верными. Хотя они и возбудили сомнения, однако сама теория имеет за собой некоторую вероятность, и пройдет еще достаточно времени, пока ученые придут к какому-нибудь положительному выводу.

– Да никогда они, по-моему, не придут к нему, – возразил генерал, сидевший влево от меня. Говорил он резким тоном и на венском диалекте. – Ученые только и живут диспутами. И я тоже кое-что слыхал про эту историю насчет обезьян. Только она показалась мне до того глупой, что я и вникать-то в нее – признаться откровенно – не стал. Если слушать всякий вздор, который мелют разный звездочеты, да собиратели трав, да потрошители лягушек, чтобы нам – грешным – только глаза отводить, так, право, уши вянут! Кроме того, недавно я увидал в одном иллюстриронанном журнале портрет Дарвина; он сам ужасно похож на обезьяну, и я почти готов верить, что его дедушка был шимпанзе.

Эта шутка, по-видимому, очень понравившаяся самому шутнику, вызвала громкий хохот, к которому из любезности присоединился и мой отец.

– Конечно, смех есть тоже оружие, – серьезно заговорил министр, – однако он ничего не доказывает. Дарвинизму – я опять употребляю это новое слово – можно с успехом противопоставить и серьезные аргументы, основанные на серьезных научных данных. Если мнения писателя без авторитета опровергаются такими учеными, как Линней, Кювье, Агассис, Катрфаж, то его система, разумеется, не выдерживает критики. С другой же стороны, нельзя отрицать, что между человеком и обезьяной много сходного в общих чертах и что…

– Однако, несмотря на это сходство, между ними целая бездна, – перебил министра кроткий генерал. – Можно ли представить себе, чтоб обезьяна изобрела телеграфный аппарат? Уже одна членораздельная речь настолько возвышает человека над животным…

– Извините, ваше превосходительство, – вмешался доктор Брессер, – речь и технические изобретения не были прирождены человеку в его первобытном виде; дикарь и теперь не сделает телеграфного аппарата; все это уже результаты медленного усовершенствования и развитая…