Долой оружие!
Шрифт:
– Ну, а представь себе, Лори, такую войну, где у всех солдат в обеих армиях были бы ладонки на шее? Значит, пули не ранили бы тогда никого, а улетали в облака, не причиняя вреда?
– Я не понимаю тебя. Ты недостаточно религиозна. Вот и твоя тетя Мари говорит то же самое.
– Но почему ты не ответила на мой вопрос?
– Потому что в нем скрыта насмешка, над тем, что для меня свято.
– Насмешка? Нисколько… Просто разумное рассуждение.
– Разве ты не знаешь, что человеку грешно забываться и судить о вещах, которые стоят выше его разума?…
– Ну, ладно, я замолчу. Пожалуй, ты права, Лори: вникать в некоторые вещи совершенно бесполезно… У меня с недавних пор поколебались многие из прежних убеждений, и этот душевный разлад причиняет одни мучения. Если же я разубедилась бы в необходимости и пользе затеянной войны, то никогда не могла бы простить тем, которые…
– Ты хочешь сказать: Луи-Наполеону? Конечно, он низкий интриган…
– Дело не в том, он ли или кто другой были главной причиной зла; я хочу только непоколебимо верить, что война вспыхнула не по чьей-нибудь воле, а просто "разразилась", как эпидения, как взрыв вулкана…
– Ах, какая ты, право, экзальтированная душа моя! Давай, лучше потолкуем здраво. Послушай, что я тебе скажу. Вот, Бог даст, в скором времени окончится кампания, и наши мужья вернутся домой в чине ротмистра… Тогда я уговорю своего взять отпуск на четыре недели или на полтора месяца и поехать со мною на воды. Ему это принесет пользу после всех мучешй в походе, да и мне также. Надо же чем-нибудь вознаградить себя за эту несносную духоту, скуку и беспокойство. Ведь и я также трушу, ты не думай!… Может быть, Господу угодно, чтоб один из моих близких пал в бою… Хоть это – прекрасная, завидная смерть на поле чести… за императора и отчизну…
– Ты говоришь, точно читаешь приказ по армии.
– Но это было бы ужасно… Во всяком случае… Бедная мама! Ну, вдруг с Густавом или Карлом случится что ни-будь такое? Нет, лучше поговорим о другом! Итак, чтобы оправиться после всех ужасов, не дурно было бы повеселиться на водах, лучше всего в Карлсбаде… Я туда ездила однажды, еще до своего замужества, и очень приятно провела время.
– А я была в Мариенбаде… и там познакомилась с моим Арно… Но зачем мы сидим, сложа руки? Нет ли у тебя под рукой полотна? Давай щипать корпию. Сегодня я заходила в "Патриотическое общество подания помощи" и туда при мне приезжали… ну, угадай, кто?
– Тут нас прервали. Лакей принес письмо.
– От Густава! – радостно воскликнула Лори, ломая печать, Но, едва прочитав несколько строк, она громко вскрикнула. Листок выпал у нее из рук и бедняжка бросилась мне на шею…
– Лори, дорогая, что с тобой? – спросила я, перепугавшись, – Твой муж?…
– О, Боже мой, Боже! – простонала она. – Читай сама…
Я подняла листок с полу и пробегала его глазами. Мне легко привести эти строки дословно, потому что Лори позволила записать их целиком в мой дневник.
– Читай вслух, – попросила она. – Я была не в силах дойти до конца.
Я исполнила ее желание и стала читать.
"Дорогая сестра! Вчера у нас опять были жаркая битва… так что список убитых выйдет очень длинным. Чтобы ты… чтобы наша бедная мама узнала о случившемся несчастии не из этого источника и чтоб ты успела понемногу подготовить ее (скажи, что он опасно ранен), я счел нужным лучше написать тебе сейчас же всю правду: к числу павших на этой битве за отчизну принаддежит и наш храбрец Карл". Тут я прервала чтение, чтоб обнять подругу.
– Я дочитала только до этих пор, – тихо произнесла она. Глотая слезы, я продолжала:
"Твой муж невредим, так же как и я. Лучше б неприятельская пуля уложила меня: я завидую геройской смерти Карла – он пал при начале боя и, таким образом, ему не пришлось горевать о новом поражении. А это очень прискорбно. Я видел, как он скатился с лошади, потому что мы ехали рядом. Конечно, я тотчас бросился, чтоб поднять его, но брат только взглянул на меня и скончался. Пуля, вероятно, пробила ему сердце или легкие. Смерть наступила быстро, без страданий. А сколько других мучилось целыми часами. Они лежали без помощи в сумятице битвы, дожидаясь смерти, как избавления. Это был убийственный день. Более тысячи трупов наших и вражеских покрывали место сражения. Я нашел между покойниками несколько близких знакомых; в числе прочих там лежал и бедный – (тут мне пришлось перевернуть страницу) – бедный Арно Доцки…"
Я без чувств покатилась на пол.
VII.
– Ну, теперь нечего и толковать, Марта! Сольферино решило все: мы окончательно побиты.
С этими словами мой отец вышел однажды на садовую лужайку, где я сидела под сенью вековых лип.
Меня с моим малюткой Рудольфом перевезли в отцовский дом.
Неделю спустя после ужасного известия, мои родные переехали в Грумиц, собственное имение в нижней Австрии, и взяли нас с собою. Оставаясь одна, я дошла бы до отчаяния. Теперь же все мои близкие были снова вокруг меня, как и до замужества: отец, тетка, мой маленький брат и две сестры-подростки. Они делали все, что могли, чтобы смягчить мое горе, и относились ко мне с какой-то непривычной почтительностью, что действовало на меня как нельзя более благотворно. Моя печальная судьба, очевидно, внушала им благоговейное чувство; они преклонялись перед моей скорбью, точно перед заслугой. Действительно, на ряду с кровью, проливаемой солдатами в виде жертвы на алтарь отечества, пролитые тут же слезы осиротевших матерей, жен и невест представляются чем-то священным. И я с своей стороны признаюсь откровенно, что некоторое чувство гордости, сознание, что это также своего рода военная доблесть – потерять горячо любимого мужа на поле чести, лучше всего помогали мне переносить свою потерю. Кроме того, ведь не одной же мне выпала такая участь. Сколько народу по всей стране оплакивало близких сердцу, спавших непробудным сном в итальянской земле!
Ближайшие подробности о смерти Арно не дошли до меня в то время. Графа Доцки нашли мертвым, признали и погребли – вот все, что мне сообщили. Его последняя мысль была, конечно, обо мне и нашем малютке, а последним утешением явилось сознание: "Я исполнил свой долг и даже более того: я добровольно пошел умирать за отечество".
– Мы разбиты, – мрачно повторил мой отец, опускаясь на садовую скамью возле меня.
– Значит, все тяжкие жертвы были напрасны, – прибавила я, вздыхая.
– Жертвам этой войны можно позавидовать: они не видят нашего унижения. Но мы опять ополчимся, хотя теперь, как говорят, дело клонится к заключению мира.
– Ах, дай-то Бог, – перебила я. – Для меня, несчастной, конечно, уж поздно… но зато уцелеют тысячи других.
– Ты вечно думаешь о себе и об отдельных личностях; между тем, здесь идет вопрос о нашей родине.
– Да разве она не состоит из отдельных людей?
– Дитя мое, империя, государство живет более продолжительной жизнью, чем индивидуумы; исчезают поколения за поколением, а оно развивается дальше: приобретает славу, величие, могущество, или же клонится к упадку и гибнет, если допустит другия государства одолеть себя. Поэтому, важнее и выше всего, к чему должен стремиться каждый отдельный человек, за что он должен быть готов во всякое время сложить свою голову, – именно существование, величие и благоденствие государства.
Эти слова я старательно запечатлела в своей памяти, чтобы в тот же день занести в свой дневник. По-моему, они в сжатой и сильной форме выражали то, что я почерпнула в годы ученья из исторических книг, но что в последнее время – с выступления Арно в поход – было вытеснено из моего сознания пересилившим все отвлеченные идеи чувством страха и жалости. Мне хотелось снова уцепиться, как можно крепче, за старые устои, чтобы почерпнуть утешение и безропотную покорность в той мысли, что мой ненаглядный муж пал в войне за великое дело, что мое горе сливалось воедино с этой высокой целью. Добрая тетя Мари утешала опять-таки на свой лад. – Не плачь, милое дитя, – говорила она обыкновенно, заставая меня в слезах. – Не будь так себялюбива, не убивайся о смерти того, кто наслаждается теперь вечным блаженством. Он на небесах и благословляет тебя оттуда. Ты и не заметишь, как промелькнуть каких-нибудь несколько лет земной жизни, после чего вы опять будение вместе, и Арно встретит тебя в полном блеске славы. Для людей, павших на поле брани, уготованы лучшие небесные селения… Блаженны те, кого призовет Господь во время исполнения священного долга. Пострадавший воин стоит ближе всего к мученику за веру Христову по своей заслуге.