Чтение онлайн

За окном стемнело и открытую веранду освещал теплый свет прозрачных, настольных светильников. Учитывая, что Лер пришел заранее, когда было еще вполне себе светло, то получается, что из реальности он выпал как минимум на час, а то и больше. С ним такое часто случалось, если он садился за инструменты. Обычно Лер их еще и настраивал не меньше часа.

– Извините… я совсем забылся. – Устав от тягостного молчания под внимательным, изучающим взглядом, Лер, продолжая стоять, принялся неловко оправдываться. Тем более в детстве ему часто влетало от деда за то, что тот мог послать его за чем-то домой, и Лер пропадал, наткнувшись на скрипку и увлекшись ею.

– Присаживайся, – мужчина махнул рукой на соседнее место, проигнорировав извинения. – В ногах правды нет.

Лер неловко плюхнулся в кресло и, наткнувшись взглядом на часы, принялся их теребить в руках, раздумывая, надеть или нет. Мужчина, сидящий напротив, не стремился сгладить неловкость, продолжая изучать смущенного юношу перед собой.

Спрятав руки под стол, Лер вскинул взгляд на мужчину и снова отвел. Вообще, сам Лер, несмотря на свой спокойный, уступчивый характер, не был стеснительным слабаком, но все, что касалось музыки, было его личной сокровенной откровенностью, которую он почти никому не показывал, разве что случайным людям, с которыми ему потом не придется сталкиваться, как с посетителями ресторана например, но когда свидетелем его музыкального таланта становился кто-то, с кем и дальше придется общаться, Лерке становилось жутко неловко, будто ему заглянули куда-то под кожу.

В такие моменты Лер чувствовал себя беззащитным, словно обнаженным, и эта его особенность исключала какие-либо публичные выступления и карьеру на музыкальной сцене. Единственное, что действительно прельщало Лера, это искусство композитора, и покупка качественных инструментов и оборудования – одна из целей, по которой он еще не уехал обратно в свою деревню в фактически достроенный дом, пусть и без внутренней отделки.

Еще больше Лерка не любил, когда ему говорили что-то вроде: "Красиво играешь". В такие моменты Лер бесился, потому что он не играл, а разговаривал. Просто на скрипке музыка не "красивая", она живая, нежная, приятная, мягкая, легкая, волнующая, радостная и горькая, какая угодно, но не просто "красивая". Для него лучше ничего не говорить, чем пытаться заполнить пустоту дежурными фразами.

Молчание затягивалось, и Лер начал паниковать и злиться.

– Что вы будете заказывать? – тихий голос официанта немного развеял неловкую атмосферу.

Мужчина сделал свой заказ и вопросительно посмотрел на Лерку.

– Что-нибудь с рыбой… Закажите на ваш вкус, я все равно не разбираюсь в подобном меню.

Лер передернул плечами и сел глубже в кресло, слегка обхватив себя руками за плечи, словно закрываясь, не понимая, что так выглядит трогательно беззащитным и от этого более соблазнительным. И пока не принесли заказ, за столом висела странная атмосфера. Лерка злился на себя из-за того, что отвлекся на рояль, и эта растерянность расшатывала почву под ногами. Улетучился характерный для Лерки пофигизм и спокойствие, а под изучающим взглядом вернуть его никак не выходило.

– Ты помнишь меня или мне представится?

– Самсон?

Мужчина улыбнулся.

– Да. Мое имя легко запоминают. Я так понимаю, концертная программа не входила в планы твоей начальницы?

Лер нахмурился, не понимая, к чему он ведет.

– Извините. Это случайно вышло, я раньше пришел и…

– Не извиняйся. Я не разбираюсь в музыке, скажем так, до этого дня я к ней был полностью равнодушен, но сегодня… – Мужчина задумчиво поболтал бокал с водой в руках. – Я посмотрел на нее и на тебя другими глазами. Теперь мне понятно, почему Жанна всем врет, что ты неотесанный деревенщина.

Лер нервно засмеялся. Эта их легенда с Жанной срабатывала только на слабо заинтересованных клиентах.

– Ну, это, вообще-то, правда… в каком-то смысле.

Подошел официант и принялся расставлять заказ на сервированном как для английской королевы столе. Лерка в это время осторожно разглядывал мужчину, отвлекшегося на телефонный звонок. Вообще, подобная робость ему была несвойственна, но сегодня все было наперекосяк. Мужчина, сидящий перед ним, был высок, на полголовы выше Лерки, и по комплекции напоминал мощного медведя, по ошибке облаченного в офисный костюм. Жанна сказала, что ему тридцать три, но на левом виске и зачесанной шевелюре виднелась седина. Вообще, по выправке и поведению Самсон больше напоминал военного или боксера, особенно размером своих кулаков. Лерка смущенно спрятал свои типичные пальцы пианиста под стол, на фоне таких рук они смотрелись слишком по-женски.

Наконец, когда обед был подан, а Самсон закончил свой разговор, посыпались вопросы, да еще такие, будто Лерка собеседование проходил.

– Почему ты в модельном агентстве, а не где-нибудь в музыкальной консерватории, например?

Лерка не любил этот вопрос. Дед не дал поступить ему в консерваторию, отправив в техникум электронных приборов, чтобы он там "стал мужиком и прекратил бренчать на своих балалайках словно шут гороховый". Вообще, Лер деда любил, но с ним было непросто. Характер у деда был суровый, а Лерка во всем пошел в свою бабку, с ее мягким и покладистым характером только она и могла ужиться со своим мужем, а еще Лерка. Все трое сыновей от деда сбежали при первой же возможности, хотя все трое были вылитый отец: упрямые как ослы, сильные и властные. Лерке из этого перечня перепало разве что упрямство, во всем остальном он походил на бабушку и мать: спокойный, по сравнению с отцом и дедом щуплый, слишком светлый и абсолютно неагрессивный. Если бы не страсть к музыке, дед бы заподозрил слабую умственную отсталость у внука, потому что тот не дрался, не орал, не ревел, в секцию бокса ходить не хотел, а пистолеты, сабли и солдатики его вообще не интересовали.

Пока была жива бабушка, дед сквозь пальцы смотрел на музыкальное увлечение внука, но как только она слегла, нервный дед не находил себе места от стресса и закидывал молчаливого Лерку придирками и работой по дому, лишь бы он за "балалайками своими не сидел". Лер понимал, что деду плохо, и просто делал, как тот велел. Пошел в армию, где благодаря гитаре его никто не шпынял. Потом вернулся и поступил, куда дед сказал, и не потому что он размазня, а потому что бабушка умерла, а у деда один инфаркт на похоронах и через полгода второй. Когда Лерка приехал домой, от прежнего деда ничего не осталось: скелет, кожа да кости.

Что ему музыка без родных людей? Лер ухаживал за ним как мог, но через два года беготни дед окончательно слег. Лер до этого никогда не плакал, даже в детстве не ревел, будто слез не было, а когда стало ясно, что деду недолго осталось, разревелся.

– Ну что ревешь?! – прохрипел белый словно полотно дед. – Весь в бабку свою. Та из меня своими слезами веревки вила. Как начнет голосить, хоть стой хоть падай – земля из-под ног уходит. Так мной всю жизнь своими слезами и помыкала. Эх… – Лерка знал, что дед не злился, скорее наоборот, вспоминал ее, и потрескавшиеся губы растягивались в слабой улыбке. – Там у меня на верстаке банка из-под кофе, там деньги лежат.

– Я знаю.

– Откудава? – Дед так удивился, что даже на кровати приподнялся.

Лерка сквозь слезы улыбнулся.

– Так бабушка сказала.

– А она откудава знала?! Ну-ка неси мне сюда банку быстро!!! Я туда двадцать лет с пенсии откладывал!

Рукавом вытерев слезы, Лер рванул в сени к верстаку, нашел там дедову банку и, вытащив из кармана свои деньги, запихал туда пару сотен для густоты. Лер вернулся, помог деду сесть, подоткнув под спину подушку, и, кусая губы, чтобы не улыбаться, наблюдал, как дед высохшими старческими пальцами шкрябает судорожно крышку, потом вываливает себе на колени бумажки и, пересчитав, переводит на Лерку ошарашенный, почти восхищенный взгляд.

– Вот курва! Это все она?! Бабка твоя?! – Дед был то ли восхищен, то ли раздосадован, то ли и то, и другое одновременно. – Если б я тебя не знал… решил бы, что это ты…

Лерка улыбался, наблюдая за оживившимся дедом.

– И часто она туда лазила?

Лерка неопределенно пожал плечами.

– Ох, хитрое бабье. – Дед тяжко вздохнул и медленно лег на бок, у Лерки вновь защемило в груди: на эти десять минут дед стал прежним и вот опять едва живой. – Забирай оставшееся себе на гитару.