Чтение онлайн

Казбек, первокурсник Мурат, Луиза Ахеджак (слева направо). 1979 г.

Живя в ауле, мы, естественно, приросли хозяйственным подворьем. Жизнью наученные, сложа руки не сидели, весной, летом и осенью – особенно. В просторном погребе всегда хранились следы довольствия от огорода и подворья – квашеная капуста, солёные помидоры, лук, чеснок, картошка, свёкла, морковка, капуста. Всё тугое, свежее… Бывало, и арбузы до Нового года лежали в соломке, я уже не говорю о фруктах. Да и коровы мычали, овцы блеяли, а какой адыгейский двор без скота! Чуть свет, мы с мужем – не учителя, а скотоводы: я дою коров, он выгоняет их в стадо. Зато всё своё – сыр, масло, молочко, мясо свежее, экологически превосходное. Муратик часто приезжал домой с друзьями, шумной, весёлой студенческой компанией. Целует меня в щёку, а сам тихонько в ухо шепчет: „Мамочка, ты уж нас покорми… Мы ведь там, в Краснодаре, больше на пирожках да сосисках держимся…“ – Луиза вздыхает каким-то своим далёким думам. – Боже, какая радость была от тех наездов… Мы с отцом и глаз не могли оторвать от них, молодых, здоровых, весёлых, сверкающих юмором, шутками, дружескими подначками. И главный заводила средь них – наш сын… Такая отрада была! Время пролетало, а утром, глядишь, наспех позавтракали и снова, как вихрь, в путь. „Всё, тян цlыкlу (милая мама), труба зовёт!“ – целует меня стремительно, и вот уже, как улетающий ветер…

Ему, да и всем нам, так драгоценны были те короткие наезды, так памятны… Я видела, что жизнь моего сына, словно тугой парус, наполняется ветром грядущих перемен, и вся моя суть пела от ощущения, что это самый родной человек, частица меня, дыхание моей души, биение моего сердца…

Наше поколение, – продолжает Луиза, – вступало в жизнь в обстановке всеобщей беды, шла Великая Отечественная война. Она быстро докатилась до наших благословенных краёв, поэтому мать свою я почти не помню. Мама погибла от разрыва авиабомбы. Это произошло в Краснодаре. День был ясный, казалось, ничто не предвещало беды. Села в трамвай, и вдруг тревожно завыли уличные сирены, предупреждая об авианалёте.

Немец тогда системно бомбил слабо защищенный южный город. Особенно целился по железной дороге, вокзалу и мосту через реку. Вот недавно снова нашли авиабомбу, семьдесят лет пролежала под опорами старого моста. Но не взрывавшихся бомб всё-таки было много меньше, чем взрывавшихся. Под одну из таких чудовищ и угодила моя мамочка. Испугавшись, она выскочила из трамвая, даже не дождавшись остановки, и, зацепившись поясом пальто, угодила под вагон…»

Даже сейчас, через бездну лет, вспоминая мать, Луиза не может сдержать волнения и рассказывает о ней, как о живом человеке. История любви её родителей, Юсуфа Уджуху и Самет Гучетль, заслуживает отдельного рассказа, настолько она необычна, тем более для тех времён, хотя бы потому, что это была любовь учителя и ученицы.

Когда в габукайской средней школе появился молодой педагог, никто и предположить не мог, что пройдёт немного времени, и весь аул станет с тревогой следить за историей, которая разыграется в стенах школы, когда учитель вдруг собрался жениться на четырнадцатилетней школьнице. Понятно, что местные обычаи предполагают подобные варианты – кавказские девочки рано взрослеют. Но одно дело – глухое средневековье, а совсем иное, когда звонкоголосая советская действительность диктует новые правила социалистического бракосочетания. В райкоме партии по этому поводу молодого учителя, что называется, потянули к ответу.

– А я её люблю! – таков был ответ Юсуфа. – И буду любить вечно…

Вообще не влюбиться в Самет было невозможно. Природа наградила её внешностью, словно выписанной кистью Мане. Матовое лицо с классическими линиями лермонтовской Бэлы, огромные глаза, роскошные волосы и стройная фигура многие мужские сердца заставляли биться тревожно.

Когда Самет шла по улице, люди невольно оборачивались ей вслед. А если ещё добавить, что при этом она оставалась удивительно доброжелательным и улыбчивым человеком, одарённым совершенным музыкальным слухом и хорошим голосом, то можно было понять молодого учителя, остановившего свой выбор на ней и преодолевшего, скажем прямо, немалое на пути к своему счастью.

Да вот на этом пути оказалось много сложностей, особенно в стремлении создать полноценную семью. Двое первых детей умерли в раннем возрасте, и только рождение Луизы, ясноглазой и живой, как ртуть, сменило грусть на надежду на то, что всё лучшее только начинается. Так наверняка и было бы, если бы не война…

– Осталась одна – отец на фронте!.. – Луиза говорит об этом спокойно, хотя я вижу, чего ей стоит невозмутимость.

Я знаю, кавказских женщин с детства приучают к сдержанности, все душевные бури им надо таить внутри. Но их глаза часто говорят о скрытой боли красноречивее, чем любой самый горький плач.

«Спрашиваете, почему мама оказалась в Краснодаре? Очень просто, она там училась на бухгалтерских курсах. Другого выхода не было, надо было получать какую-то профессию. Ей помогли поступить на эти курсы, тем более что папа оставил нам свой офицерский аттестат, по которому можно было получать продукты, но только в городе. Каждую неделю она возвращалась в аул, как правило, пешком, чтобы подержать меня на руках, ещё грудную. Моей кормилицей была тогда тётя Цаца, у которой в то время тоже родился ребёнок – мой двоюродный брат Сагид. Но вот однажды мама не пришла, нет её одну неделю, другую… Стала закрадываться тревога – что-то случилось! Никакая сила не могла остановить Самет от встречи со своим дитём! – Луиза надолго замолчала, невидяще глядя в окно… – Словом, поехал в Краснодар её дядя по отцу, он и нашёл следы. Совершенно случайно, в таком же трамвае, услышал рассказ о молодой женщине, поразительной красавице, которую с восхищением рассматривал весь вагон, и надо же, именно она во время налёта погибла.

Исхак Гучетлъ, бабушка Мурата Самет Исмаиловна Уджуху, сосед Хусейн (слева направо)

Всё, что осталось от бедной Самет, нашли в городском морге, привезли в аул и под общие рыдания похоронили. Впрочем, тогда плакала вся страна, немец день и ночь бомбил город и всё, что вокруг. Ну а дальше уже началась жизнь без мамы… – Луиза прикрыла в задумчивости глаза. – Я её часто вспоминаю. Рисую себе образ, поскольку ничего из той жизни практически не помню. Всё только по рассказам близких… Но мне кажется, что более всех от неё унаследовал Муратик. Такой же белозубый, такой же улыбчивый, так же вечно с гитарой в руках, всегда светящийся доброжелательностью. В детстве был ну прямо солнечным мальчиком, как и его бабушка! – Луиза помолчала, а потом, глядя в пространство, добавила: – И с такой же горькой судьбой…»

Так уж устроена человеческая память, что к старости она более высвечивает те периоды, когда жить было совсем непросто. Но молодость, как известно, многое компенсирует, сглаживает надеждой, уверенностью, что дальше будет лучше. Так, в общем-то, в конце концов, и стало.

Луиза с теплотой вспоминает шестидесятые годы, начало работы, формирование молодой семьи, домашнего быта. Всё благополучие добывалось собственными руками. Им тогда приходилось чаще работать в поле. Зарплата была небольшой, а потребности росли, поэтому ни один сельский педагог не чурался огорода, благо колхоз всячески помогал, особенно молодым учителям. В ту пору всероссийскую славу приобрели адыгейские овощи, особенно помидоры. Приходилось Луизе осваивать и это дело, благо муж, потомственный землепашец, усталости не ведал. Рано утром скот выгонит в стадо, потом бежит на уроки, а остаток дня, особенно в страдную пору, – огородные дела. Дети тоже, можно сказать, росли в борозде, с раннего возраста хорошо ведая, что такое лопата, тяпка, рассада, поливальный шланг. Излишек урожая везли на рынок, где овощи из Адыгеи разметали вмиг. Появились признаки первого благополучия, когда можно было уже купить хорошую одежду, прежде всего – детям. Им же – главную отраду тех лет – велосипед, на котором сияющий от счастья Мурат летал по аулу и окрестностям, мебель в дом, такой желанный в ту пору телевизор.

Юсуф Уджуху, дед Мурата

Вспоминая с теплотой те годы, Луиза однажды начала говорить, что, пожалуй, только их поколение реально стало ощущать спокойствие и благополучие, установившиеся в стране.

«Ведь в нашей семье, как, впрочем, и во всех других, жертвенность становилась обычным делом, люди рождались под оружейную канонаду и погибали от неё, – рассказывала она, невидяще глядя в пространство, словно под грузом чего-то очень тяжёлого. – Не знали, в какую сторону бежать от горя, – продолжала она, – от лишений, страданий. Когда погибпа мама, её мать, моя бабушка, в сущности, осталась совсем одна. Деда расстреляли ещё в Гражданскую. Поехал как-то в станицу Рязанскую, а туда налетели какие-то безумные каратели, устроили погром, в котором погибло множество людей. Так, ни за что ни про что… Тогда, говорят, это было обычным делом… – Луиза с горечью усмехнулась. – Помните, как в фильме „Чапаев“: „Белые приходят – грабят, красные, понимаешь, тоже грабят… Куда крестьянину податься?..“ Вот так дед и сгинул…

Бабушка Фатимет Гучетль осталась жить со свекровью, она не могла её покинуть, старую, больную женщину, когда дети – сын и дочь – предлагали уехать, неизменно отвечала: „Не гневите Аллаха!“ Так и довела в полной справности дорогого человека до последнего часа, который провела, сидя у её изголовья с Кораном в руках.

Она вообще была редчайшей заботницей. Ей и только ей обязаны жизнью дети деверя (а их было пятеро). В год голодомора, когда люди падали от истощения прямо на улице, она уходила далеко-далеко от аула, бродила в одиночестве по степи, искала только ей известные коренья, выкапывала их и бережно несла домой, где на очаге готовила нечто похожее на пищу, в которой вкуса почти не было, но зато было то, что позволяло поддерживать детские жизни.