Чтение онлайн

Я бросила мимолетный взгляд на свои тонкие запястья, прекрасно зная, в каком грехе и почему мои родственники унаследовали эту хрупкую костную структуру. И бледность кожи, и тонкие черты лица с выразительной снежно-холодной линией скул, и маленький рот, с дерзко держащейся нижней губой, и охристый цвет внимательных, страстно-искрящихся глаз. И эти музыкальные пальцы, с вытянутыми ноготками… Грех… Да, все, что есть во мне, – это грех, который вот он, поглядите только на одни руки – и сразу ясно, что у простой, молочно-пикантной простушки-крестьянки, взбивающей подушки по утрам у худосочного стареющего господина, не могло появиться субтильное и любознательное дитя, таскающее с барской библиотеки книги. И это дитя (мой прадед) в начале двадцатого века написало не одну тайную брошюру – красное против белого. Но господина все это, впрочем, не коснулось никак. Он мирно и тихо скончался в собственной постели от давнего недуга, под материнским уходом заботливой служанки. А дитя, в жилах которого продолжала течь кровь древнейшего рода, оказалось на вершине грязного бурного потока, залившего великую державу, с копошащимися в смрадных водах взрослыми детьми.

– Кхыкашь? – перебила мои мысли бабушка, повернувшись к подавившемуся коту. – Постыдился бы! Целиком мясо глоташь, будто отбирает хто! А мышь в простенке скребеться!

Баба Лида взглянула мне в глаза пронзительным взглядом, наклонила голову вбок любопытно.

– Так что все мы – не те, кем кажемся, – повторила она, сощурившись.

А в университете ныла однокурсница Люда, оставленная мною на растерзание Клавдии Петровне.

– Ты понимаешь, – шептала она мне на философии. – Эта старая ведьма говорит, что я топаю, как слон, что срочно нужны другие тапки с мягкой подошвой, потому что у нее краска на полах облупливается.

Я закатывала глаза, а Люда продолжала, воодушевившись моим пониманием:

– Подселила ко мне на твой диван студента малолетнего. Я ей говорю: «Клавдия Петровна, а ничего, что я – девушка, а он – парень? А она: ну какой же он парень, Людочка, ему даже семнадцати нет! А этот шестнадцатилетний мальчик просидел весь вечер, пялясь на мои сиськи.

– У тебя классные сиськи, поймите его, коллега.

– Я не узнаю вас, коллега, я ждала от вас слов сочувствия, а не пошлости.

– Я сочувствую вам, коллега.

– Спасибо. А у вас, должна заметить, классная задница.

Я протянула руку, и мы совершили официальное рукопожатие, как если бы заключили сделку.

А потом, после всех пар, нагруженная сумками, помогала Люде перевезти ее пожитки к нашей спасительнице – бабушке Лиде.

И уже в комнате, заняв третью кровать – самую дальнюю от окна – Люда торопливым шепотом продолжала свои излияния:

– Но самое, девочки, жуткое, это когда Клавдия Петровна вошла ко мне в комнату и начала делиться важным опытом, как не зачать случайненько.

У нас с Ольгой глаза полезли на лоб от такого форсажа в разговоре.

– Ты, говорит, замуж выйдешь – ниче внутрь не пей. А сразу, как с мужем побудешь, с дивана – прыг, а на полу уже таз с водой приготовленный. Быстренько обмылась хорошенечко – и все. Предохранилась.

– Вот это бред! – взвыли мы с Ольгой.

– А женщине все шестьдесят пять! – поддакнула Люда.

А я смотрела и думала: слава Богу: я не одна на весь этаж с Александром. И почему это я должна уезжать? Он – не хозяин здесь.

Уже тогда я начала писать этот роман. И антураж дома, и молчаливое его наблюдение за всеми нами, собравшимися под его крышей, и квартирант, и бабушка – все это вдохновляло и заставляло браться за ручку и мелкими-мелкими буковками-гальками забрасывать чистые страницы толстой тетрадки со смешным чуть косящим одним глазом щенком на обложке.

После потрясающего студенческого ужина на троих – гречки из пакетов с нарезанной колбасой – осталась мыть кастрюлю. Прекрасное время, потому что как только включается вода и пена пузырится на губке, персонажи в моей голове оживают и начинается действие. Теперь в моем романе герои не были плоскими картонными куклами в рисованной одежде. Потому что я украла для них души у реальных людей. Баба Лида, Александр, Люда, Ольга, я, Терем, – уже поселились в нем.

Я отжала губку и положила на место. Осталось вытереть вымытую посуду.

И вдруг персонажи в моей голове удивленно и совершенно неуместно обернулись на незнакомые голоса в коридоре. И мне пришлось раскрыть понарошный сундучок и мысленно уложить моих марионеток туда.

– О, квартирантка! Класс!

На кухню стремительно вошла раскрасневшаяся полная девушка. Такая же грузная, как бабушка Лида.

– Я – Оксана, – она улыбнулась, огромные светлые глаза ее засияли, а на щеках появились задорные ямки.

Я выключила воду и взяла полотенце. Оксана принялась по-хозяйски разгружать сумку с деревенскими продуктами.

– Я все боялась, что банка разобьется. Жива, слава богу! Хорошо, что ты здесь, – она обернулась, – будет с кем поболтать о девичьем.

Я подняла брови, не зная, что ответить. Для меня территория личного пространства – моего, по крайней мере, – огорожена проволокой и желательно колючей, и желательно с оголенными проводами в двести двадцать вольт.

Краем глаза увидела, как в кухню вошел парень и без слов принялся разгружать вторую сумку. Он присел на корточки и смотрел на меня пристальным внимательным взглядом. Поджарый, загорелый, красивый, с горящими темными глазами. Было в его внешности что-то острое, дерзкое – чертовское – не иначе.

– Ага, Володь, подальше ставь, ну так, рядком, чтобы места побольше осталось, – одобрила его манипуляции с банками Оксана. – Как зовут? – это уже мне бросила – довольно приветливо.

– Роза.

И на это Вовка обернулся резко, встал, заложил руки в карманы и прошелся около меня – кот дворовый перед заблудившейся кошкой.

– Какое-то, – Оксана тяжело пожала покатыми плечами, – Какое-то смешное имя, – и смешок грудной.

– Татарка? – спросил Вовка жену, а не меня.

– Или еврейка, – предположила Оксана.

– Да нет, – решилась прервать диалог супругов я. – Русская. Просто папа служил в Биробиджане и…

Но мои объяснения никого не заинтересовали.

– Пирог раздавился, собака, в лепешку, – расстроилась Оксана.

Вовка остановился напротив меня и, не вынимая рук из карманов, произнес:

– Владимир.

Оксанка хохотнула:

– Скажешь тоже! Официально-то как! – и принялась вытряхивать пирожки из газеты на большое блюдо.

– Хочешь пирожок? – это она мне.

Вовка продолжал все так же стоять и пялиться на меня.

– Я только что поужинала. Спасибо, Оксана.

– У тебя волосы точь-в-точь, как у мокрой курицы, – заключил Вовка вдруг.

– В смысле, – мои брови снова взлетели вверх.

– Ну цвет. Знаешь, вот прям мокрая курица. У моего брата двоюродного такие, – и он состроил неприязненную гримасу.

Класс. Ну и ассоциации. И прямота тоже.

– И худа-ая, – с долей удовольствия добавила Оксана.

– Ее просто нужно откормить, – решил Вовка. – Че они тут, студенты, жрут? Анакомы с бутербродами? Это тебе не мамкины щи.