Чтение онлайн

Что с тобой? — спросила учительница. — Витаешь где–то в облаках.

Прибежав домой, я заглянул к деду в мастерскую. Он редко пускал меня сюда. А я любил эту мастеркую. Там на полках лежали всякие молотки и молоточки, рубанки и пилки, щипцы и долотца. На других полках грудились разной формы сучки, куски деревьев, обрубки корней. На полу валялись доски с вырезанными узорами, фигурные столбики, деревянные кружева оконных наличников. Дед был большой мастер по дереву. К своему художеству постепенно приобщал он и меня. В мастерской вкусно пахло политурой, лаком, смолистым деревом…

Дед сидел, облокотившись на верстак и охватив косматую голову своими ручищами. Перед ним стояли целых две бутылки водки и деревянная миска, полная соленых груздей.

Я остановился у порога. Дед тяжело повернул голову на скрип двери. Глаза его были, как у слепого, — смотрели и ничего не видели. Потом они все–таки узрели меня.

А–а… внучек… Вот как, брат… А ты… ты — брысь отседа… Завтра, завтра приходи…

И дед отвернулся от меня. Он был пьян, неимоверно пьян…

Весь вечер отец и мать таились на кухне, двигались бесшумно, иногда о чем–то шептались и легли спать рано. Лег и я. Мне хотелось, чтобы скорее прошла ночь, — не терпелось получить от деда подарок…

Как только проснулся, торопливо ополоснул лицо холодной водой и — к деду в мастерскую.

Он был угрюмый и трезвый. На нем — ватные брюки, ватная телогрейка, подпоясанная широким ремнем, на котором бренчали различные кольца, зажимы и висел большой нож в деревянных ножнах. На верстаке лежали патронташи, бердана, набитая чем–то котомка и мешок с веревками. Дед брал его всегда, когда уходил в тайгу на медведя.

Проснулся? Ну заходи, — проговорил дед.

На охоту собрался? — спросил я.

Взял бы я тебя, да учиться тебе надо. — Дед непривычно ласково погладил мою вихрастую, давно нр стриженную голову. — Один ты у меня теперь остался. Вот так–то, внучек! Только ученье поможет тебе вырваться из этого вертепа.

Он вытащил из–под верстака новенький ранец.

Тебе. Учись.

Я торопливо раскрыл ранец и принялся вытаскивать всякие сокровища. Там оказались масляные краски в тюбиках, акварельные — в коробке, кисти, цветные карандаши, тетради для рисования, большой альбом с репродукциями — «Третьяковская галерея», книги, перочинный ножичек с тремя лезвиями, со штопором и даже с вилочкой…

Я благодарно и восхищенно посмотрел на деда.

Ну, вот и хорошо, — ухмыльнулся он в бороду, а потом положил руки мне на плечи и, глядя в мои глаза, спросил:

Без меня кто к нам приходил? Баптистов не называй. Кто, кроме них, приходил?

Фекла… Тетя Феня…

Руки деда, словно железные зажимы, стиснули мои плечи. Мне показалось, что он раздавил мои кости, — так было больно. Я вскрикнул. Дед бросился из мастерской, оставив дверь распахнутой в мороз, в сиянье снега. Я торопливо столкал свои сокровища в ранец, прижал его к груди и побежал в дом. Мне казалось, что сейчас должно случиться страшное.

Шмыгнув в коридорчик, я застыл на месте. В кухне, захлебываясь, в ужасе кричала мать. Раздавались удары, грохот. Дед бил и отца и мать.

Что ты, тять?! Что ты?! — прерывисто бормотал отец.

Скоты! Звери! Звери! — хрипло выдыхал дед. Раздавался удар — и кто–то рушился на пол.

Да ты ополоумел?! — визжала мать. — Мы и в глаза–то ее не видели!

«Фекла призналась деду! — подумал я, пораженный догадкой. — Убьет он их. Зачем я только сказал?» Я бросился в свою комнату и закрылся на крючок.

Я хотел было молиться и просить бога, чтобы в доме не произошло ничего страшного, и вдруг понял, что не могу молиться потому, что уже не верю в бога. «Где же ты был, когда так жестоко обманули Феню? —подумал я. — В твоем молельном доме одна ложь! Да нет тебя, злой старик! И мать с отцом — разве в душе у них ты живешь? Дедушка правильно сказал: звери они, звери! Только обмгнывают всех в этом своем доме».

Я уткнулся в подушку и глухо завыл е бессильной ярости… В этот день я потерял не только бога, по и отца с матерью. В этот день свершилось то, что исподволь подготавливали школа, природа, люди — вся окружающая жизнь и моя жажда жить…

ПРИЕЗД ЕВМЕНА

Я с нетерпением ждал деда, часто выбегал на дорогу и глазел на опушку леса. Но тайга молчала. Она будто проглотила деда. Я боялся, чтобы его не задрал медведь. Мне представлялось, как валяется он в снегу — мертвый, никому не нужный.

Мучимый одиночеством, я уходил в сад и долго бродил там по снегу. На нем красногрудые снегири казались еще красней. Они весело прыгали по саду, выгребая из–под снега мороженую калину и рябину.

Я ходил по саду, а снег крякал под ногами, как селезень. Многочисленные следы ворон и сорок синели на нем черточками. Воздух пах смолой деревьев.

Я садился на пенек и прислушивался к голосам синиц, чечеток, клестов, к потрескиванию и скрипу морозца. Растрепанные ели стояли в снеговых шапках. Баня тоже укрылась снежным одеялом и стала низкой, маленькой. В саду были и кедры. Ветви их сгибались под снежной тяжестью. Иногда снег рушился, бухая в сугробы. Все здесь было таинственным и сказочным. Тихо и бело вокруг…

Едва оправившийся*после побоев деда отец как–то утром сосчитал деньги, собранные с верующих, вздохнул и сказал:

Мало собрал, мало. Если и дальше так дело пойдет, не то что пресвитерам платить, а и вина к вечере не на что будет купить.

Плохо мы несем людям слово божие, — всхлипнула мать.

ут уже не до новых, хоть бы старых–то братьев да сестер сохранить. Дед наш совсем откачнулся от божьего дома. Да и сама жизнь все рушит, плотского соблазна много.

В это время пришел к нам Парфен. Уши его раскраснелись от мороза. Ходил он почему–то без шапки, подняв воротник коротенького осеннего пальто.

Мир вам, — проговорил он.

Лицо его было бледным и унылым. Черные брови сошлись над переносицей.

И тебе мир, — приветствовал отец. — Проходи, брат Парфен, присаживайся.

Парфен сел на лавку.

Ты чем–то опечален, сын мой? Или с Анютой что случилось?

Горе у ней… Мать ее преставилась сегодня….

Отец сразу оживился.

Да, это истинное горе. А ты Анюту господом утешал? Да и сам–то прибегаешь ли к господу? Облегчил ли Иисус твою жизнь?

Очень облегчил. Бывает, навалится какая–нибудь беда или тоска. А помолишься Христу — и легче на душе станет. И думаешь о том, что господь для искупления наших грехов и холод, и голод, и муки всякие терпел. А мы в мелких житейских бедах своих стонем да ропщем. Он терпел и нам велел… Вот и несешь крест свой, а дух божий помогает.