Чтение онлайн

Суд был показательный, с участием широкой общественности. В клуб шоферов, где происходило разбирательство дела, были приглашены работники других автобаз города.

Николай Ирошников стоял у всех на виду на празднично убранной сцене и, переминаясь с ноги на ногу, слушал, как председатель товарищеского суда читал акт старшего инспектора Сикорского. Никита сидел в пятом ряду и горячо переживал за Ирошникова. Попался парень на такой глупости, а сколько позора принимает на себя. Шоферы, конечно, в большинстве сочувствуют, но молчат и смотрят на сцену строго. И Никита смотрит строго.

Ирошников отвечает на вопросы тихо, еле слышно. «Волга» стояла в переулке без капли бензина, а он ехал мимо. Тогда индивидуальщик попросил бензина. Вот и все. Да, бензин дал. И деньги взял. Все правильно. Признаете ли вину? Да, признаю.

Наконец Ирошникову разрешили сесть на скамейку, стоявшую в стороне. Шоферы выступали коротко. Что много говорить, все ясно: раз попался, надо отвечать. Но вот на сцену поднялся молодой паренек в лыжном костюме, незнакомый Никите. Он встал на трибуну и громовым голосом стал говорить по бумажке. Он называл Ирошникова расхитителем социалистической собственности и требовал призвать его к уголовному ответу. У Никиты похолодели колени от громовой речи паренька, и он хлопал ему вместе со всеми.

Потом вышел вперед член товарищеского суда Михаил Буровой. Он посмотрел в зал и заговорил не своим, глухим голосом.

— Товарищи! — Буровой нелепо взмахнул длинными руками. — Если с Ирошниковым так, то и меня тогда судите. Я третьего дня тоже бензин продавал, две канистры дал индивидуальщику. Про других шоферов говорить не буду, а вот о тех, кто на МАЗах работает, могу твердо сказать: они бензин не продают налево, у них ведь дизель-топливо. А я продавал, честно признаю. Так что прошу вас — судите меня.

Буровой сел, и все в зале громко хлопали ему. Тут Никита увидел Мурашева, который бочком пробирался вдоль стены к трибуне.

— Товарищи! — начал Мурашев негромко и внушительно, зная, что все его слышат. — Я, конечно, прекрасно понимаю благородные чувства Бурового, который решил выручить товарища. Но факты, к сожалению, говорят против вас, дорогой товарищ Буровой. За январь месяц у вас, товарищ Буровой, экономия бензина семьдесят литров, а у Ирошникова перерасход сто десять. На сорока литрах его поймали с поличными, а где еще семьдесят? Там же. Так что разрешите вам не поверить, товарищ Буровой. Не выйдет. Ирошникова мы накажем за перерасход, а вас премируем за экономию. Против фактов не пойдешь. И товарищу Ирошникову не удастся уйти от ответственности, несмотря на ваше благородное заявление. Проступок Ирошникова ложится позорным пятном на всю автобазу, которая в этом году не имела ни одного нарушения, и все водители должны сделать из этого соответствующие выводы.

Никита опять хлопал. Речь Мурашева понравилась ему и успокоила его. Он уже ругал себя за то, что так плохо думал о своем начальнике, подозревал его в каких-то нехороших делах.

Ирошников пострадал незначительно: его перевели на три месяца во второй класс водителей и объявили общественное порицание. После суда обещали показать кинокартину, а в перерыве Никита пошел в курилку и видел там, как все шоферы возбужденно радуются, что напряженная обстановка так легко разрядилась.

Ирошников тяжело переживал свой позор. Он стыдился показываться на глаза, пропадал до поздней ночи, по утрам почти не разговаривал, смотрел на Никиту пустым, отсутствующим взглядом.

Как-то ночью Никита проснулся оттого, что его больно трясли за плечи. Он поднял голову и увидел перед собой горящие глаза Ирошникова. Никита сел на постели.

— Проснись, Никита Григорьевич, проснись, — говорил в темноте Ирошников. — Слышишь, Мурашев-то наш, я точно разузнал, верные сведения — дачу себе строит...

— Да ну! — испугался Никита, пытаясь сообразить, как это сообщение может отразиться на его судьбе.

— Верные сведения, — продолжал горячо Ирошников. — В два этажа дом заломил. И все из мусора, из мусора сделано, он с Кравчуком на пару работает.

«И про Кравчука знает», — подумал Никита холодея.

— Не верю я. Мало ли что болтают, — сказал он вслух.

— Я и сам не верил, а теперь точно узнал. Я его выведу на чистую воду, выведу. Вот только отпуск возьму, поеду туда, все досконально разведаю.

— А далеко ехать? — осторожно спросил Никита.

— В Брянской области строит. А дом на имя тещи записал. Чтобы все шито-крыто было. Неглупо, а?

— Ах, в Брянской, — сказал Никита, вытягиваясь на кровати. — А я-то думал...

— Ты что-нибудь знаешь еще? Скажи, скажи. — Ирошников скомкал одеяло. — Что ты думал, скажи?

— О даче этой, — сладко потянулся в кровати Никита. — Я еще на курсах был, ребята о ней говорили. Болтает шоферня.

— Не то, ты не то думал, признайся. Ты что-нибудь знаешь? Говори! — Ирошников схватил Никиту за плечи.

— Ничего я не думал. Не хватай.

— Неправда, я по твоим глазам вижу, неправда. У тебя глаза не лгут. У тебя честные глаза. Скажи мне, скажи. В одиночку, сам знаешь, трудно бороться. Я хотел с тобой, скажи мне...

— Не думал я ничего. Просто спать хочется.

— Эх, Никита, втянули они тебя. Втянули, да? Ведь с ними одна дорога.

— Куда это? — лениво спросил Никита.

— Вот куда, — Ирошников сложил из пальцев решетку и показал ее Никите.

— Ничего я не знаю.

Никита повернулся к стене и потянул одеяло. А Ирошников все шептал в темноте, обещал куда-то поехать, разведать и вывести всех на чистую воду.

После этого ночного разговора Никита совсем успокоился. Все свои страхи он сам и выдумал. Злые языки болтают из зависти. Василий правильно говорил. И Никита окончательно убедил себя, что грузы, которые он возил, попали в детский сад, как и было написано в путевом листе.

В очередной день зарплаты Никита получил больше пятидесяти рублей, и настроение у него стало совсем хорошее. Если так пойдет дальше, будет что купить и вернуться домой не с пустыми руками.

В комнате Никита жил один. Буровой отпраздновал свадьбу и получил с женой квартиру на Парковой улице. Василий Силаев все еще не возвращался из дальней поездки, а Ирошников где-то пропадал по-прежнему.

Иногда приходила Зоя, чтобы узнать, не приехал ли Василий. Она садилась на его кровать, вытирала пыль с его тумбочки и подолгу смотрела на свою фотографию, которую Василий повесил на стене над койкой. Никита ставил на плитку медный чайник, доставал из шкафа пакетик с конфетами, и они пили чай. Зоя рассказывала о себе, хотя и рассказывать было почти нечего. Жила в Усть-Каменогорске, работала на стройке и училась в вечерней школе. Потом окончила школу, приехала в Москву, держала экзамены в строительный институт, не выдержала и осталась у дяди, маминого брата. Поступила учетчицей в автобазу — тоже дядя устроил. В прошлом году дядя получил квартиру, а она с бабушкой осталась жить в старом домике в Марьиной роще. А перед этим еще, когда поступила в автобазу, познакомилась с Василием.

— Как познакомились мы с Васей, все перевернулось, — грустно говорила Зоя.

— Да, худо тебе, — только и отвечал Никита, вздыхая.

— Пожалуйста, не жалей меня. — Зоя гордо встряхивала головой. — А то не буду ничего рассказывать. Вот письмо сегодня от него получила.

Никита повертел в руках конверт, посмотрел на штемпель — из Брянской области...

— Что он там делает, не знаешь? — спросил Никита.

— Строит что-то для подрядчика. Не знаю точно.

— Пионерский лагерь? — насмешливо спросил Никита.