Чтение онлайн

Но Саша не старик, он вполне дееспособен, собран и плодовит. Да и больничный берет в самых крайних случаях, например в эпидемию гриппа, когда болеет весь город.

Но и он дряхлеет, и Ася это видит. Теперь все непросто: надеть пальто и ботинки, завязать шнурки. Трудно вставать по утрам. Ася видит это, однако жалоб не слышит, муж не умеет жаловаться. Но она переживает и понимает, что надо к врачу, проверить сердце, сделать кардиограмму. Не помешает пройти и комплексное обследование – анализы, специалисты. Саша стал хуже видеть, надо поменять очки. Стал и хуже слышать, а это для преподавателя никуда не годится. Раньше была диспансеризация, теперь ее нет, а что в ней было плохого? Все отменяют, все под одну гребенку, с водой выплескивают ребенка. Была бы Маруська – та бы точно выпытала у отца подробности. А у Аси не получается, муж уходит от разговора, говорит, что все нормально и даже замечательно. Какое уж тут «замечательно»! Будто у Аси нет глаз.

Но при всем своем мягком характере он упрям как осел. И наверняка стесняется, жаловаться жене не очень удобно. Глупость, конечно, но все разговоры заканчиваются одним и тем же: муж уверяет ее, что все замечательно и поводов для беспокойства нет.

Ася попробовала поговорить с Юлей. Та, как всегда, торопилась:

– Ой, Ась, не придумывай! Если бы было действительно плохо, папа бы сказал! На работу ходит, лекции читает, книжки пописывает? А то, что слабеет, – так это возраст, Асенька. Вспомни, сколько ему, и успокойся. Многие в его возрасте уже сидят на печи. Слушай, Ась, я тороплюсь, у меня важная встреча. Ты извини меня, а? Вечером позвоню, поговорим.

Конечно, вечером Юля не звонила, да Ася и не надеялась. Юлька живет своей жизнью, увлечена работой, ездит на интервью, пишет статьи, и о ней, между прочим, говорят! Юлия Нитка – известная личность. Правда, псевдоним Юлькин Асе не нравился. Но она молчала – кого интересует ее мнение?

Ах, как ей не хватает Маруси! Что говорить, дом опустел.

Юля появляется раз в две недели, и на этом спасибо. Забежит, выпьет чаю, схватит бутерброд или пирожок, чмокнет их в щеки – и была такова. Обычно на улице ее ждет машина. Служебная или частная? Ася не спрашивала. Пусть только будут здоровы и счастливы ее девочки. И ее дорогой Саша. А она как-нибудь, у нее все хорошо. Только мучит предчувствие какое-то странное, паршивое, гнусное, липкое. Тревожно на сердце, за всех тревожно – за мужа, девочек, маму, сестер, племянников.

Или сейчас всем тревожно?

По вечерам Маруся вспоминала Мансуровский, их с Юлькой комнату, теплую, даже жаркую, стены-то ого-го, полуметровые, обои в нежно-голубую и серебряную полоску, синий бархатный абажур, мягкий, еще бабушкин, прикроватный коврик, кукол, стоящих на полке, любимые, по сто раз перечитанные книги, письменный стол, за которым они с Юлькой делали уроки. Льняные занавески, отделанные бежевым кружевом, белые фиалки на подоконнике, но главное – вид из окна. Сколько лет она просыпалась и видела одно и тоже – лавочку у подъезда, раскидистый клен у котельной, дворницкую, куда они в детстве стремились попасть, но злая дворничиха Клавка их не пускала.

Поговаривали, что Клавка – колдунья и что в ее каморке хранятся всякие страшные вещи: длиннющие острые кривые ножи, пилы, топоры, склянки с ядами. Чего только не придумывали дети, а особенно Юлька. Но никакой колдуньей несчастная Клавка не была, а была одинокой и пьющей бабой, живущей там же, в тесной дворницкой. Женщины ее жалели и приносили то миску супа, то котлету, то кусок торта.

В дворницкую Маруся все же попала, правда не в детстве, а в отрочестве.

Возвращаясь из школы, увидела, что у каморки толпится народ и милиция. Каморку вскрыли, и бедную дворничиху обнаружили мертвой.

Допилась, несчастная баба. Марусю пригласили в свидетели. Почему именно ее, десятиклассницу? Да потому что все быстренько разошлись – кому охота смотреть на покойницу. Маруся согласилась, уж очень ей хотелось заглянуть в каморку.

За крохотным предбанником, где стояли ведра, метла и лопаты, сразу комната – узкая и длинная, справа кровать, слева стол. Один стул, одна табуретка, на табуретке электроплитка. На столе стопка старых пожелтевших газет. Очки с треснутым стеклом. Две пары валенок, пара резиновых сапог. На гвоздях халат, пальто и какие-то тряпки. В углу икона – простая, картонная. На хлипкой, наверняка подобранной на помойке этажерке чистая белая кружевная салфетка. На ней старая фотография молодого мужчины и пластмассовые тюльпаны в бутылке из-под кефира. Пустой флакон от духов «Красный мак», полупустой тюбик губной помады, часы на потертом кожаном ремешке, пластмассовые желтые, под янтарь, бусы. И все. Все, что осталось от человека. От бедной Клавки и ее тяжелой и нелепой одинокой жизни.

Маруся вздрогнула и очнулась. При чем тут Клавка, к чему она ее вспомнила? Надо вставать, обустраиваться и начинать новую жизнь.

Продавщица Оля с усмешкой и интересом разглядывала растерянную новенькую. Потом, видимо, пожалев ее, ушла в подсобку и вышла с коробкой.

– Люстра, – важно сказала она, – и помни мою доброту! Себя не забыла, помню, как приехали сюда. Три дня ревела, а потом ничего, привыкла. А что, и здесь люди живут! Да бери, не стесняйся! Небось у тебя там лампочка Ильича?

«Хватило бы денег, только бы хватило денег, – лихорадочно думала Маруся. – Какая я бестолковая! Приехала на пустое место. И чем я думала? И Лешка тоже хорош, он-то все знал!»

Лешка был в штабе. Маруся осваивала пространство. И вот результат – новая люстра. Дернул же черт заглянуть в электротовары! А там эта добрая женщина Оля, всучившая люстру «каскад». Там же Маруся узнала, что об этой красоте мечтали многие советские женщины. Пластиковая, стилизованная под хрусталь, пошлая до невозможности – настоящий эталон дурного вкуса, деревенщина в самом плохом смысле. В общем, китч и кошмар.

Маруся смотрела на люстру и не понимала, что делать. Как отказаться, когда соседки ахают от восторга? Пыталась всучить люстру Лиде, но та отказалась:

– Еще чего! Ольга дала тебе, в знак, так сказать, симпатии. А тут я! Не, не возьму!

Все это время Маруся привыкала. Привыкала к ужасной квартире, в которой жить, казалось, невозможно. Привыкала к крайне скудному быту, к вечному дефициту то одного, то другого.

Соседки рассказывали, что в пятидесятые годы было совсем плохо, но офицерские семьи получали в военторге пайки: тушенку, компоты, сухофрукты – они и были основным лакомством. Иногда рыбаки приносили красную рыбу, но ее оставляли на праздники. А вот овощи были в сушеном виде: картошка, лук, морковь. Хлеб весовой. Выходит, сегодня не сложности, а так, небольшие трудности?

Раньше за нее все делала Ася: доставала продукты, стиральный порошок, импортное мыло, польские кремы, югославские лаки. И в самые сложные времена умелица Ася могла приготовить кашу из топора: обед из синей и тощей курицы или куска говядины, состоящего практически из костей.

Из Уразова привозили овощи, например, вкуснейшую рассыпчатую картошку. Зимой шли в ход квашеная капуста и соленые помидоры. В пору, когда были трудности с хлебом, Ася пекла лепешки. В буфете стояли закрутки: грибы, огурцы, варенье. Никогда, ни разу в жизни Маруся не задумалась о том, как что-то купить, а потом еще и приготовить.

Привыкала она и к новым подружкам. Дом был устроен наподобие общежития, и по правилам общежития двери не закрывались, а если и закрывались, то никто и не думал с этим считаться, стучали громко и в любое время. Менялось все только тогда, когда возвращались из похода мужья. Семьи жили в томительном ожидании. Вдруг откуда-то возникал слух: идут! И все тут же бежали на берег. В каждую семью приходил праздник. Из кухонь шли запахи пирогов, дети писали приветственные плакаты, готовили концертные номера. Жены делали укладки и надевали выходные платья, а усталые отцы терпеливо и добросовестно смотрели акробатические этюды и слушали песни и стихи. А потом на этажах наступала оглушительная тишина – мужчинам был нужен покой.