Чтение онлайн

Эта щелка стала нашим выходом во внешний мир, телевизором, нашей новостной станцией.

Однажды утром я и Найджел, по очереди заглядывая в вентиляцию, увидели во дворе нового человека с желтым пластиковым пакетом в руках. Это был толстяк средних лет, хорошо одетый. Он ходил, согнувшись под весом собственного живота, как будто совсем недавно растолстел и пока не привык таскать на себе такую тяжесть. Дважды обнявшись с Али и Яхьей-командиром – как принято у сомалийцев при приветствии, – он огляделся и вынул из пакета толстую пачку сомалийских шиллингов, местной валюты. Толстяк отдал деньги капитану Яхье, они поговорили пару минут, и толстяк ушел.

Так мы впервые увидели либо спонсора наших тюремщиков, либо посредника, передававшего им деньги. Он появлялся не реже чем раз в неделю и помимо денег привозил продукты и прочее. Раз или два мы видели у него большую кастрюлю домашней стряпни, которую он оставлял мальчикам. Мы дали ему прозвище Дональд Трамп.

Через наше вентиляционное окошко мы наблюдали, как мальчики занимаются во дворе физкультурой, дабы скоротать время. Следуя командам крупного коренастого Юсуфа, они маршировали, делали приседания и упражнения для бицепсов с воображаемыми гантелями. Иногда капитан Яхья устраивал соревнования по борьбе. Он был за рефери, но часто прерывал поединки, чтобы показать соперникам какой-нибудь прием. Мальчики часто жаловались, что он слишком суров, что опять запретил им то-то и то-то.

Вентиляция давала пищу для глаз, но не давала надежды. Напрасно я стояла на цыпочках, вытянувшись в струнку, до судорог в икрах, пытаясь сообразить, как можно отсюда выбраться. Побег был невозможен. Вокруг слишком много народу и всего одна узкая калитка в железных воротах. Высокие стены поверху были опутаны колючей проволокой. За ней скрипучий голос муэдзина снова взывал к правоверным, напоминая, что пора оставить все дела и повернуться лицом к Мекке.

Минуло несколько дней после нашего разговора с Али. И как-то утром он принес нам две толстые книги в синих кожаных переплетах. Сверху была надпись замысловатой арабской вязью и рядом по-английски: «Священный Коран». Али торжественно вручил одну мне, вторую Найджелу. Книги были новые. Страницы из тонкой бумаги и бисерный шрифт – арабский оригинал с одной стороны и перевод на английский – с другой. Признаться, я была бы рада любой книге – лишь бы занять мой страждущий мозг, – но Коран в тот момент казался просто даром небес, этакий ключик к таинственному коду.

В течение первой недели мне разрешили дважды поговорить с мамой. Оба раза разговор продолжался не дольше минуты и окончился безрезультатно, разве что мама узнала, что я жива. Найджел один раз разговаривал с сестрой Никки. Все понимали, что помощь или освобождение нам не светит.

Я читала Коран в надежде, что их религия поможет мне договориться с нашими тюремщиками. Несколько дней я и Найджел читали безотрывно, лишь изредка обмениваясь комментариями. Когда мы ели или выходили в туалет, книги аккуратно клали на подоконник.

Видя наше усердие, Али разрешил нам пару раз выйти во двор и посидеть на низком бордюрчике, окружавшем ствол тощей папайи. Во дворе было сухо и жарко. Вокруг лениво шатались мальчики, не обращая на нас внимания.

Я читала страницу за страницей, пытаясь заглушить бурлящий во мне страх. Я искала логические нити, ключи к сознанию тех, кто держал нас в плену. Я сравнивала абзацы между собой. Текст был порой поэтичен, чаще деспотичен, насыщен ускользающими смыслами. Много строф было посвящено джихаду и врагам, но также доброте и милосердию. Рай манил, как роскошный фрукт. Женщины были не женщины, а жены. Витиеватая фраза «те, кем владеет твоя правая десница» означала рабов и невольников. Тут как будто все было ясно: невольники, они же рабы, являются собственностью хозяина. Иные строфы советовали относиться к пленникам по-доброму и освобождать их за хорошее поведение, зато другие непрозрачно намекали, что невольницу можно по праву считать сексуальным объектом. Где Коран запрещал мужчинам внебрачные отношения с женщинами, было вселяющее тревогу исключение в виде «тех, кем владеет твоя правая десница». Словом, мы должны были примерно себя вести и уповать на милость наших хозяев. Но Коран давал нам силу. Он дал нам язык, нужные слова для общения с ними. Это было все равно что заглянуть в операционную систему, на основе которой функционируют наши похитители.

Я нашла два любопытных утверждения, которые, как мне казалось, могли бы существенно изменить ситуацию: мусульманин не должен убивать единоверца. Раб-мусульманин достоин большей снисходительности, чем раб из числа неверных.

– Найджел, – сказала я, – они не смогут нас убить, если мы примем их веру.

И он нашел эти строки, но все-таки боялся. Слишком опасно, говорил он. Они почувствуют фальшь и сочтут это оскорблением. Я вспомнила, как Али угрожал обезглавить нас, как он в подробностях изображал процесс – его жесты, его шипение, и подумала, что лучше рискнуть, чем каждый день ждать, что сегодня тебе перережут горло.

На одиннадцатое утро нашей неволи я проснулась и поняла, что пора действовать. Ничего не менялось. У меня было чувство, что нам самим надо что-то изменить, вызвать сдвиг энергии. Найджел был в подавленном настроении – угрюмо сидел на своем матрасе, уткнувшись в Коран.

Когда вошел Али и, как обычно, завел речь об Аллахе и исламе, я, улучив момент, сказала:

– Думаю, мы готовы к шахаде.

Я не успела обдумать эти почти невольно вырвавшиеся у меня слова. Но они были произнесены, и я склонила голову, изображая смирение и избегая смотреть на Найджела.

Али восторжествовал, воспринимая это как свою личную победу. Он упал на колени и коснулся лбом пола.

– Аллаху Акбар! – воскликнул он трижды. Бог велик. Бог велик. Бог велик.

Впервые за одиннадцать дней я почувствовала, что мне удалось хоть как-то повлиять на ситуацию.

Потом Али поднялся и внимательно посмотрел на меня. Я вспотела от напряжения, намеренно не глядя в сторону Найджела. Али понял, что между нами существуют разногласия. В его голосе зазвучала сталь.

– Это не игра, – сказал он, – это серьезная вещь.

Я кивнула, пытаясь показать, что способна к великому смирению и набожности.

– Конечно, брат мой, – ответила я, – мы понимаем.

– Значит, решено, иншалла. Готовьтесь, в одиннадцать часов вы станете мусульманами. – Моо-сульманами прозвучало у него.

Он вышел из комнаты.

Найджел захлопнул Коран и недоверчиво уставился на меня.

– Какого черта? – возмутился он. – Почему мы прежде это не обсудили?

Мне хотелось возразить, что мы достаточно времени потратили на обсуждение, но я сдержалась.

– Найдж, мы должны. Я знаю, это безумие, но иначе нам не выжить.

Мы осознавали, что страшно рискуем. В Коране были слова, имеющие прямое отношение к нам. Если они поймут, что мы принимаем ислам, не веруя в Аллаха, мы обречены. Мы и есть те лицемеры, внутренние враги, которые куда опаснее, чем враги на поле боя. Коран давал четкое описание того, что ждет всех лицемеров: да истребит их Аллах.

Вернулся Али. Он велел нам переодеться в чистую одежду из наших запасов и следовать за ним во двор, где мы должны будем постирать старую. Одно это новшество было сродни свободе. Мусульмане помешаны на чистоте тела, и это, рассуждала я, должно было значительно облегчить наши страдания.

Взяв одежду, я вышла следом за Али, а Найджел – за мной. Мимо комнаты, где содержались Абди и другие, мимо маленькой кухни, которой никто не пользовался, мы прошли на бетонную веранду с видом во двор. Когда я обернулась, чтобы взглянуть на Найджела, он, к моему удивлению, улыбнулся и шепнул:

– Во что ты теперь нас втягиваешь, Линдаут?

В его вопросе была одновременно нежность и горечь. Я подумала, что вся наша история – с того самого момента, когда я приметила Найджела на веранде в Аддис-Абебе, – это сплошное безумие. Безумная страсть, безумная путаница и, может быть, под конец безумная трагедия. А если бы я не представилась ему тогда? Что, если бы я просто прошла мимо и не стала с ним знакомиться? Я уверена, что в уме он много раз переписывал эту историю и ее исход.