Чтение онлайн

Иногда жизнь начинает идти вразнос, и ты ничего не можешь с этим поделать. И все же мы в большинстве отказываемся сдаваться. Мы вместо этого изобретаем богов, чтобы помогали нам идти вперед. Боль поселяется в нас, а мы находим причины, чтобы продолжать в том же духе. Приближается смерть, тянет к нам свои костлявые руки, а мы боремся с ней, потому что нас обуревает необъяснимое желание продолжать жить.

Большинство людей всегда хочет думать, что жизнь стоит того, чтобы жить. Они не понимают, что цена их жизни гораздо ниже того, что они воображают.

Подумайте об этом.

Сколько стоит ваша жизнь? Я скажу вам: цена вашей жизни меньше жажды наркомана в ломке, проникающего в ваш дом, чтобы спереть у вас что-нибудь, и сталкивающегося с вами. Ваша жизнь стоит меньше, чем ревность мужа, одержимого неверными представлениями о жизни и с пистолетом в дрожащей руке. Стоимость вашего существования гораздо меньше стоимости страховки в глазах обманутого супруга. Если вы черный или смуглый, то цена вашей жизни ниже, чем уязвимая маскулинность копа, который хочет чувствовать свое превосходство, или расиста, который хочет, чтобы вы не попадались ему на глаза, чтобы ему не приходилось смотреть на тех, кого он не понимает. El valor de tu vida es lo que vale el segundo en que alguien aprieta el gatillo, el segundo en que alguien pone toda su ira en su mano y te clava un cuchillo [84] .

Вам мало этих аргументов? Подумайте еще. Для большинства людей стоимость вашей жизни – абсолютный ноль. Поэтому они и продают вам еду, которая вас убивает. Поэтому они отравляют воду, нимало не думая о том, что она станет причиной рака, который сожрет вас. Вот почему они позволяют вам полагаться на нашу говеную систему здравоохранения и разрешают страховым компаниям утверждать, что полис покрывает то или иное лечение, основываясь на длинном списке заболеваний, которыми вы страдали до заключения договора страхования, и одним из этих недугов, вероятно, было само ваше существование.

Ваша жизнь драгоценна для вас, но другие ее и в грош не ставят. Таково правило игры, единственное правило, которое имеет значение. Как только вы его примете, все становится на свои места. В какое-то время моя жизнь была важна для моей дочери и моей жены. Теперь это в прошлом. Теперь я собираюсь убивать, чтобы прикарманить кучу денег. Столько денег, что у меня, может быть, возникнет причина снова вставать по утрам. Либо так, либо я умру там, под звездами, которые видят смерти такого огромного числа людей, умирающих в поисках спасения от кошмара и приезжающих в эту страну, чтобы, собрав все силы, сражаться за свою малую долю Американской Мечты.

Я был готов.

В ночь на субботу я заснул на диване с включенным телевизором. В какой-то неподобающий час мой сосед сверху решил принять душ. Сердитая песня старых труб разбудила меня.

Я моргнул. На телеэкране какая-то женщина, сотрясавшаяся всем телом, держала в руке пистолет и заливалась слезами. Это навело меня на мысль о Мелисе. Мне не хватало ее запаха, не хватало ряда флаконов, которые она всегда держала на полке в ванной, не хватало того, как она безупречно складывала постиранное белье, но складывать полотенца и простыни всегда оставляла мне. Мне не хватало того, как она, приникнув губами к животику Аниты, выдувала воздух изо рта, как называла ее mi enanita [85] . Мне не хватало того, как она убирала выбившиеся пряди волос за уши или совершала какие-нибудь другие движения, которые раскрывали мне спокойную, потрясающую красоту женственности. Мне не хватало ее холодных ног, ищущих мое тепло по ночам. Мне не хватало множества мгновений, движений, частей тела и жестов, того, что она делала и что говорила. Я не понимал, вытекает ли из этого, что, если сложить все сказанное, то я тоскую по ней в целом, что я тоскую по ней – как по личности, но я страстно жаждал всего того, что делало ее такой, какая она есть.

Женщина на экране нажала на спусковой крючок, камера дала крупным планом ее лицо. Она пыталась заставить свои глаза кричать от ужаса, но смогла передать только смятение. В этот момент фильм прервался на рекламу, и тот, в кого она выстрелила, не появился на экране. Она осталась живой, и именно поэтому она имела значение. Последняя девушка [86] . Мертвец перестал принадлежать этому миру, кроме как для тех, кто соприкасался с ним.

Я поднялся и пошел на кухню выпить стакан воды. Напившись, я поставил стакан на стол и повернулся к кухонной двери. Теперь, когда старого стола не было, кухня стала темной и пустой. Я увидел чью-то фигуру на пороге и стал читать Падре Нуэстро.

Padre nuestro, que estas en el cielo, santificado sea tu nombre; venga a nosotros tu reino; hagase tu voluntad asi en la tierra como en el cielo. Danos hoy el pan de cada dia… [87]

А потом раздалось слово, маленький взрыв рядом с моим ухом, и это слово остановило молитву, которая лилась из моего рта.

– Оре…

Голос прозвучал у меня за спиной, поэтому я развернулся, сердце у меня готово было выпрыгнуть из груди.

Потом перед моим мысленным взором возникла фигура из бара, этого рослого чернокожего парня, похожего на моего старика-соседа, но за моей спиной не было ничего, кроме стены. Оре. Черт, этот долбаный посланник вернулся. Это он стоял передо мной нечеткой фигурой. Это он шептал мне в ухо со спины. Это он пытался привлечь мое внимание к тому, что я решил игнорировать.

Она еще недостаточно крепка, оре, не берись за это ona. Только irora ожидает тебя.

Голос доносился отовсюду и ниоткуда одновременно. Я продолжил молиться, просить La Virgencita прогнать этого призрака.

– Dios te salve, Maria. Llena eres de gracia: El Senor es contigo. Bendita tu eres entre todas las mujeres… [88]

Прошло несколько секунд, и случилось именно то, о чем я просил. Только что тень была передо мной, а в следующее мгновение ее уже не было.

Потрясенный, я вернулся на диван и сел. Я ненавидел Бога, но не мог без него обойтись. Я сетовал на мою мать за то, что она передала мне свое дурацкое поклонение. Иногда я думаю, что вера подобна болезни в наших генах, иногда нам ее не избежать, хотя мы и знаем, что сделать это необходимо. Однако я не мог не почувствовать: случившееся и моя реакция на него означали, что есть кто-то, присматривающий за мной.

Мой будильник сработал в 5.00. Я вообще-то уснул, как это ни странно. Начал смотреть передачу о людях, живущих близ Северного полярного круга, и от всей этой белизны меня сморило. Люди из этой передачи охотились и ловили рыбу для пропитания, и режиссер этих съемок был одержим скрипом шагов в снегу. Этот звук и убаюкал меня в сон без сновидений.

Я принял душ, оделся, задумался – не взять ли мне с собой небольшой багаж. Мы проведем в пути несколько дней, а потому смена одежды мне не помешает. Я прошел в спальню, открыл два моих ящика в комоде, взял несколько футболок и две пары джинсов, бросил их в черный рюкзак, который лежал у меня в кладовке на случай коротких поездок.

Техасская жара, несмотря на ранний час, нагрела салон моей машины до температуры духовки. Кондёр начнет работать только через несколько минут, а потому я опустил все окна и поехал с максимальной скоростью, чтобы не растаять на сиденье. По радио звучала музыка в стиле реггетон [89] , контрабас заглушал слова, издавая раздражающий неравномерный гул.

Когда я подъехал, Брайан сидел на ступеньках перед своей входной дверью, курил сигарету. Он посмотрел на меня со ступенек, когда я выходил из машины, но вставать, судя по всему, и не собирался. Его обычная осовевшая улыбка, придававшая его губам форму, идеально иллюстрировавшую представление о том, что метамфетамин – страшный наркотик, так и не появилась. Он сегодня смотрел на меня, как смотрят на незнакомого человека, который слишком близко подошел к вам. Глаза у него были красные, а маслянистая оболочка наркоманского пота покрывала его лицо и шею.