Чтение онлайн

4 мая. В 71/2 час. утра отряд собрался у южной опушки селения. Выглянуло солнышко и так весело осветило все кругом, в природе все еще зелено, молодо… В рядах нашей дивизии чувствуется особое оживление, возбуждение; ведь для нас все это ново, неведомо… А вот и Мищенко объезжает всех, здоровается и поздравляет с походом; он совершенно спокоен, бодр и даже несколько оживлен! Мы идем с ним, и это вселяет в нас уверенность, что мы вернемся и хорошо, и благополучно. Мы понавязали на передки большие вязки соломы, но Мищенко приказал сбросить, утешив, что мы здесь везде найдем корм в изобилии, и действительно, за весь набег наши кони питались обильно. В 8 час, перекрестившись, тронулись в далекий и неведомый путь. Наша дивизия сегодня составляет правую наружную колонну. Вперед верст 5–6, в авангарде целый полк. Главная колонна вблизи охраняется непрерывной цепью дозоров; кроме этого, в нескольких верстах (3–4) с наружного фланга идет боковой отряд, сотня. Колонна растянулась длинной лентой до 2-х верст. Первый переход был самый трудный: большой (до 55 верст), продолжительный (13 часов в седле); грунт — или топкая мочежина, или довольно глубокий песок, куда колесо уходит почти на ширину обода, но главное — кони сырые, совершенно не втянутые. Пришлось, как и вообще весь набег, идти без дорог, подчас по перепаханным полям. Пройдя верст 20, вышли на обширную зеленую поляну, где разбросано много отдельных фанз, обязательно обсаженных деревьями. На полях паслось значительное число небольших, но нередко прекрасно сложенных и удивительно крепких монгольских лошадей. Казаки, да отчасти и мы, офицеры, плохо поняли приказ: «Верст через 20 мы вступим в район расположения японской армии, где возможна встреча с разного рода запасами, обозами, принадлежащими или обслуживающими японцев. Все это разрешается брать или уничтожать». А мы поняли, что все здесь, как могущее служить японцам, может быть отобрано. И вот, увидя монголов, принялись горячо за ловлю их, совершенно не жалея своих коней; но малыши и резвы и страшно увертливы. Вот окружили тесным кольцом, только взять его, но он напуган, дик; бросился в одну, другую сторону и ушел снова, и… снова начинается гонка! Вот достигли его, но резкий поворот в сторону… много пришлось видеть таких сцен. Монголы и мулы незаменимы для носилок и для вьюков. Носилки — это два ровных, 6–7 аршин длиной, шеста, на которые натягивается прочная материя, шириной до 11/2 аршин, на концах брусьев прикреплены хорошие ремни. Передний ремень перекидывается через маленькое китайское седло переднего монгола, задний — другого. Носилки не трясут, пройдут они всюду; их можно также пристроить на седло двух конных казаков. Эту ловлю впоследствии удалось почти прекратить, но с чем нельзя было до конца набега справиться, — это ловля кур в каждой попутной деревушке. Действительно, пернатое царство сильно пострадало; при прохождении деревень всюду слышно было кудахтанье кур; за каждой курицей стремительно несется по несколько человек — кто с палкой, а кто и с шашкой; все мокрые, усталые. Без преувеличения можно сказать, что на каждого казака в день приходилось по курице. Ловили и встреченную скотину и баранов. Вообще, в мясе недостатка не испытывали, но зато с первого дня пришлось экономить сухари, а на 3–4 день их ни у кого не было, не исключая и офицеров. Пришлось заменить их густой чумизной кашей, весьма схожей с пшенной. Фураж — солому и зерно, приходилось, конечно, брать, не спрашивая хозяев; платили понемногу. Должен к стыду нашему сознаться, что попадались и такие молодцы, которые искали зерно на дне сундуков. Нужно сказать, что ни мы, ни кони недостатка в корме не испытывали; и это в мае месяце. Богатая страна, обязанная этим удивительному трудолюбию китайцев; во всем видна их аккуратность: в обработке полей, в древонасаждении, в тамошнем быту, в изготовлении всякой домашней утвари. Весь Китай перепахан, земля отдыха не знает, но благодаря аккуратной, усердной обработке она каждый год дает хорошие урожаи. Китайцы — народ, видимо, покорный: нередко видишь, как сам хозяин старательно навязывает солому, вовсе не убежденный, что ему заплатят, или держит коня, пока казак преусердно ловит его же курицу. Ни разу ни видел ни сопротивления, ни даже злого взгляда. Дашь ему за мешок зерна пуда в три 50–70 коп., — и «шанго (хорошо) капитана!» Они всех офицеров зовут — «капитана».

В главной колонне целый день было тихо, смирно, но разъезды имели против себя партии хунхузов, которых рассеяли и прогнали в Монголию. В другой же колонне была перестрелка, были и потери; но все, что было против нас, как-то жалось и отходило назад. Ясно, что наше появление было совершенно неожиданно для японцев. Линии передовых застав армии генерала Ноги была прорвана, и отряд благополучно вышел в тыл японского расположения и двинулся далее на юг.

Первый ночлег у д. Людиопа; пришли поздно, около 9 часов вечера. Вечер был тихий, немного прохладный; в стороне вырисовываются мрачными тенями деревья; скоро над бивуаком поднялось красно-огненное море огня, а выше стелется темно-молочная пелена дыма. В воздухе стоит общий гул голосов, слышится фырканье коней. С разных сторон из темноты выползают какие-то странные расплывчатые фигуры: это кони, по бокам которых болтается по вязанке соломы, — возвращение с фуражировки в соседние деревни. Трудна казацкая служба в походе, — как бы казак ни устал, а прежде всего забота о своем боевом товарище — достань ему корм, обожди, пока он остынет, чтобы напоить его. Несмотря на страшную усталость, бивак еще долго не успокаивался, жужжал. Спим одевшись, так как ночью еще холодно, да как будто и совестно, забравшись в чужие владения незваными гостями, располагаться по-домашнему! Бивак отряда ночью охраняется сплошным кольцом застав, удаленных от него версты на 4; от дивизии в охранение уходит 4 сотни. Вот кому тяжело: целый день похода, всю ночь в полном напряжении, не сомкни глаз, и на другой день снова поход! Часовые надежны, и мы спим спокойно и крепко.

5 мая. Ранний подъем, еще солнышко не пригрело своими лучами ни землю, ни нас. Поспешные сборы к выступлению. Снова все свежи, бодры, вчерашней усталости и не чувствуется. Прежде выступления дальше, отсюда посылаются 4 казака, по одному от каждого полка, — охотники с первым донесением в штаб армии. Несмотря на незнакомую местность, на многочисленные бродячие шайки хунхузов, молодцы доставили донесение благополучно. Наш порядок движения тот же. Часов в 10 останавливаемся посреди улицы какого-то большого, но почти пустого селения. Стали, а дальше что — никому неизвестно?! Через 1/2 часа собираемся на площадке вне селения, привал. День жаркий, душный; моментально черкески долой, казаки уже настраивают чай. Нашли большой запас зерна, уже откуда-то пригнали штук 10 баранов — словом, удобно расположились. Впереди на бугре около 3-х деревьев поднялся густым столбом дым; оказывается, что это начальник дивизии поджег найденный склад японских одеял и разной одежды. Вдруг что-то случилось; весь бивак заволновался; приказано немедленно двигаться — в чем дело, куда, почему?! Передние уже тронулись и сразу пошли рысью; берем новое направление. Спускаемся к озеру; видим, что от него, по ту сторону, в гору кто-то быстро уходит; за ними по пятам поднимаются небольшие клубочки пыли, слышно шипение пуль, с разных сторон к озеру скачут отдельные всадники. Слева из деревни в порядке рысит другая колонна. Полное оживление… А какая красивая местность! Озеро с чистой, прозрачной водой, на берегу его растут стройные деревья, в зеленой листве которых своими лучами ярко играет солнышко, слышно веселое щебетание куда-то стремящихся птичек!.. Недоумение наше продолжалось недолго; отойдя немного от своего бивака и оглянувшись назад, мы увидели на воздухе высокий разрыв шрапнели как раз над тем местом, которое мы только что оставили. На чистом, голубом фоне неба эти белые клубочки ясно, резко вырисовывались. Мы еще не были в деле, не испытали ужасного действия артиллерийского огня, почему мы можем еще любоваться красивой картиной: весело смеемся, что надули японцев! Отдаваться размышлениям на тему об опасности, об избавлении от нее здесь вообще не принято. Все оживлены, говорливы. Дальнейшее движение наше происходит без задержки, и к 4 час. мы спускаемся в глубокую лощину, к деревне, — здесь ночлег; так что переход сегодня небольшой, верст 35. Первая забота о фураже и о воде для людей, так как у них один будет коня поить, а другому не хватит, чтобы и самому напиться.

И это только небрежность; непривычка думать об общем благе! Колодцев мало, и принимаются поэтому энергичные меры в охране их, т.е. у каждого ставится дневальный. Коней на водопой приходится водить версты за 3 и при вооруженном прикрытии. Сегодня, не спеша, убираем коней, пьем чай и терпеливо ждем ужин, т.е. вареной курицы. Казаки разбрелись по деревне в поисках зерна.

В главной колонне день прошел снова тихо, мирно; из разъездов один (Екатеринодарцев с сотником Педино во главе) порвал телеграфную проволоку между Кайпин и Факумынь и изловил офицера, везшего донесение самому Ноги. Счастливый сотник оживлен; с удовольствием рассказывает свое дело до мелочей; мы все с любопытством и даже немного с завистью слушаем его. Разъезд Уманцев захватил небольшой санитарный транспорт; командир полка довольный приносит в штаб немногочисленные трофеи, и мы все рады этим успехам своей дивизии. С вечера 4 сотни уходят в сторожевое охранение; впереди нашего охранения все холмы были заняты группами японцев или хунхузов, огни которых так красиво выделяются на темной синеве ночного неба. Пока в седле, в движении, усталость не чувствуется; зато как только добрался до своей жесткой постели, уснул моментально. И так все эти 8 дней, с трудом посмотришь за уборкой лошадей, а ужина и не дожидаешься.

6 мая. Переход снова большой (верст 45) и трудный. Все время идем горным ущельем, то поднимаясь, то опускаясь. Справа и слева тянутся с высокими вершинами хребты, по которым, извиваясь лентой, в один конь идет боковой разъезд. Дозорные — молодцы, взбираются на самые крутые макушки, откуда и кажутся точками. Подобной работой очень доволен командир Уманцев. День чисто весенний, солнце светит, ласкает, но еще не жжет; кругом все так свежо и зелено; в весу слышно веселое пение птичек, резко на его зеленом фоне выделяются зацветшие деревья. У всех на душе весело, чувствуется особенный прилив бодрости и силы. Кони сегодня идут бодрей, просторным шагом! Ночлег в большем селении Сишадзы; селение расположено на возвышенности с обширным кругозором. Подходя к биваку, видим, что слева из ущелья вытягивается длинный ряд арб, сопровождаемый Гребенцами. Это их добыча — отбила 2-я сотня есаула Иванкова. Устали сильно, но ждем конца уборки. Казаки рыщут по селению в поисках зерна, но, к сожалению, раздобыли и ханшин; это противная, вонючая, прямо вредная для здоровья китайская водка. Всех предупреждали, но в семье не без урода, — найденная без сожаления выливается на землю, несмотря на самое горячее убеждение, что она весьма необходима для примочки подпаров. Содержимое общего транспорта разделили между всеми частями дивизии, забыв только оставить самой отбившей сотне, которая была в сторожевке. Нам достались: папиросы, какие-то травянистые, безвкусные; пиво темно-коричневого цвета без горечи, великолепное на вкус, марка на бутылках американская. С каким удовольствием запивали им на привале свой сухой завтрак! Консервы — огурцы, капуста, но они были очень острые, прелые, и мы их выкинули; зато до чертиков были вкусны большие белые бобы в сладком сиропе. Печенье с маком и с сахаром было столь сладкое, что прекрасно заменяло нам сахар, в котором уже ощущался большой недостаток. Очень вкусна хурма; она немного спрессована и посажена кружками на палку. Много раз мы заочно благодарили лихую 2-ю сотню Гребенцов. Ночью очень холодно, даже несколько раз просыпались.

7-го утром то же самое. Часам к 10 подошли к какой-то деревне и стали довольно кучно версты за две до нее. Вдруг проносится слух, что деревня занята пехотой с 4 орудиями. Странно!? Некоторая сумятица, поспешный поворот налево кругом, и уходим вправо.

Должен сознаться, что было несколько жутко ждать, вот-вот сверху посыпется горох. Впереди, в другой колонне, слышится ружейная трескотня и Забайкальцы бухают что-то часто; мы видим, как белые клубочки стелются над деревней. Не напрасно сегодня утром, перед выступлением, начальник дивизии предупредил нас быть начеку. Пока подошли мы, японцы уже бежали, и Уральцы захватили у них два пулемета.

У деревни, из которой только что выгнали японцев, нам малый привал; на опушке ее собраны раненые. Кровавый пир кончен, и это кулисы! Это первые раненые, которых мы видим. С замиранием сердца, с долей любопытства подходим; ни одного стона, все сосредоточены, на лицах некоторых видно острое страдание, но не госпитальное расслабленное. Тяжелая картина! Среди собравшихся царит полное почтительное молчание. Тут же под деревом лежит 8–10 раненых японцев, среди которых два офицера. Они тоже уже перевязаны и будут оставлены здесь со своими санитарами. Один из взятых офицеров пытался перерезать себе горло, но успели вовремя его спасти. Мищенко возвращает им шашки, как знак уважения к их храбрости. Около них также много любопытных, но и здесь не слышно ни одного праздного слова. Долго казаки сосредоточены, долго не слышно у них разговора, а только отрывистый обмен впечатлений!.. От главной сотни авангарда получено донесение, что холм в саженях 700 от нашей дороги укреплен окопом и занят до 2-х рот пехотой. Идем вперед. Итак, нам предстоит близкий бой, первый бой; заглянул в себя, призадумался каждый. Когда подошла главная колонна, то бой уже кипел. Оказалось, что две сотни Екатеринодарцев, шедшие впереди, были неожиданно встречены огнем слева с холма.

Они охватили его с 3-х сторон и широко, красиво понеслись на него лавой. Огонь сильный, стали падать люди, кони, но все же лихие Екатеринодарцы доскакали бы до окопа, если бы не глубокий овраг, коню не под силу, не преградил им путь, пришлось слезть. В этот момент выехали на позицию мы, слева нас Кубанцы, и послали свои стальные гостинцы. Услышав протяжное шипение шрапнели, у всех сразу стало на душе веселей. Позиция была открытая, дистанция саженей 650. Вон над гребнем ясно обрисовались 4–5 фигур, ждем с замиранием выстрела, но произошла мгновенная заминка, и фигуры снова скрылись. Вправо от нас и даже немного впереди собралась небольшая группа любопытных! На позицию нет-нет и залетит пуля, но все слишком заняты происходящим впереди… Залегшие цепи не выдерживают и рвутся вперед. Казаки идут, несмотря на град пуль, бешено, не отстают друг перед другом; офицер вперед, и сейчас всем равняться по нем! Но вот удачный орудийный выстрел, один, другой, третий, и японцы дрогнули, стали уходить. Моментально наши в окопе, где небольшая схватка с отставшими, и… окоп замолк! Со всех сторон скачут к нему любопытные. В окопе оставлено много ружей, патронов и 18 трупов. По совести, смело окоп может быть назван Екатеринодарским: они его взяли и много понесли потерь. Офицеры: один убит, подъесаул Асеев, два ранены, есаулы Ассиер и Лиманский; о последнем говорят нечто удивительное — под ним убита лошадь, сам он ранен в руку, пуля выбила кусок шашки, другая разбила бинокль, черкеска пробита в двух местах, а он по-прежнему спокойно ходит в цепи, руководит огнем и даже помогает раненым. Казаков убито 15 и ранено 38. Японцы кинулись в сел. Дун-Сяза, лежащее к югу в версте от окопа; Екатеринодарцы за ними, попали сюда и другие части. Бой идет почти одиночный из фанз, т.е. японцы засядут в одной фанзе, а напротив через улицу засядут казаки, и караулят друг друга. Чуть чья голова покажется — летит град пуль; делали и так: высунут на палке шапку, — противоположная сторона сгоряча и жарит!

Здесь ярко сказались прекрасные качества казака, как отдельного бойца; общее руководство было невозможно; дрались сами, шли вперед без приказания. Бой в деревне был случайным: она не препятствовала нисколько нашему дальнейшему движению, поэтому, немного разобравшись, после взятия окопа было приказано двигаться дальше, оставив деревню. Под прикрытием Уманцев отошли. Только тронулись, как видим, что слева стройно, равняясь словно на смотру, несется лавой 3-я сотня Сунженцев. Любо-дорого было смотреть! Это они пошли выручать полусотню Уральцев, преградивших путь отступления японцам занятием дер. Таситунь; но и японцы успели занять также часть деревни. Уральцев мало, так что они не могут ни взять японцев, ни отойти сами. Отчасти окружив деревню с восточной стороны, Сунженцы смело бросаются к крайним фанзам. Сотник Борисов, вахмистр Федин и несколько казаков перескакивают забор импани. В это же время насели с другой стороны и Уральцы. Потрясенные боем, видя себя окруженными, вся рота (135 человек) с 4-мя офицерами сложила оружие. Редкостный случай. Недаром в письме одного японца про нас сказано: «горячо дрались, основательно…» За это дело командиры сотен Уральцев, подъесаул Зеленцов, и Сунженцев, есаул Филиппов, и подъесаул Борисов получили орден св. Георгия 4 ст. В чаду после боя ни об убитых, ни о раненых нет еще речи; сейчас все только горды своей победой. Придя же на бивак, считать мы стали раны, товарищей считать… Славный боевой день; по отзывам всех, казаки дрались удивительно, шли смело, бешено; на окоп шли так, как будто это было на пятигорских маневрах… «Постараемся, Ваше Высокопревосходительство» командующему мы сдержали.

Поэзия боя кончена. В разгар боя, когда нервы напряжены, ничего не чувствуешь; живешь только внешним, только происходящим перед глазами, когда раненые: явление такое-то, акта такого-то, драмы 7 мая.

Но теперь, когда смолкли пули, и начинается весь ужас!

Как тяжело, как больно смотреть на этих страдальцев, которые еще так недавно были здоровы, веселы! Теперь начинает работать мозг: ведь и ты мог бы лежать здесь беспомощный, разбитый. Сидим вечером около костра за чаем, из темноты выходит казак: «Где Екатеринодарцы?» За ним конь, через седло которого перекинут труп убитого товарища, за ним другой, третий — холодной могилой повеяло от всего этого. Если бы знали, какой ужас овладевает, как жутко от всей этой другой стороны боя! Вечер тихий, грустный какой-то, словно он сочувствует нашему горю; тихо и на биваке.

Костры как будто не так ярко горят, не кажутся такими резкими на фоне ночи! Вокруг них сидят кружки и ведут тихую беседу — о чем?.. Не слышно в них радости, что сам жив и цел, не передают они и храбрые подвиги друг другу; а говорят они об убитых, о раненых товарищах. Всё, всё припоминается до мелочей! Тяжелый сон был в эту ночь!

8-го рано утром я видел, как хоронили двух убитых Гребенцов, принесли их на бурках; могилу вырыли под деревом, собралась своя сотня, товарищи. Батюшка стал поспешно служить панихиду. Грустные похороны в чужой стороне, нужно спешить, утро было такое серенькое. Окружавшие перекрестились за убиенных и принялись за сборы к выступлению. Около лазаретных двуколок собрались раненые; у некоторых глаза и все лицо воспалены, видно, мучительную ночь они провели. Доктор усиленно хлопочет — надо всех осмотреть, кого перевязать, всех разместить, тяжело раненных в носилки, полегче на китайские арбы, а кому приходится ехать и верхом. Один, раненный в ногу, взобрался на коня и его с трудом ссадили! Бедные раненые, когда-то они доберутся до спокойной койки! У Гребенцов убиты 2, ранено 17, ранены подъесаул Родштейн — в руку тяжело и сотник Матегорин — легко, в мякоть лопатки, остается в строю. Про Сунженцев не знаю; у нас же благополучно. С этого дня начинают ходить слухи о том, что нам наперерез к монгольской границе идут два полка пехоты и артиллерии. Ведь мы всего в 20 верстах проходили от гор. Факумыня, где штаб генерала Ноги. Наше безмятежное спокойствие несколько нарушено, и мы каждую ночь ждем тревоги. Идем медленней — у нас длинный транспорт раненых и пленных. Кстати, у нас в отряде считается позором оставить не только раненого, но даже тело убитого в руках врага. Мищенко строго требует соблюдения этого святого обычая, и за весь набег пропал без вести только один казак. Наши пленные все 49-го резервного полка; народ уже пожилой, многие с бородами, держат себя спокойно, солидно; кое-кто говорит немного по-русски; у многих медали и ордена, кажется, за китайскую войну 1894 года, у кого за взятие Пекина в 1900 году; а раза два слышал я — за Порт-Артур. Одеты во все черное; на ногах подобие сандалий, погон нет, а на воротнике металлические 49, на обшлаге кругом желтые полоски, что, кажется, отмечает унтер-офицеров от рядовых. Насколько в них укоренилась привычка: каждое утро они чистились, унтер-офицеры же осматривали, все ли в порядке! Везут их всех на китайских арбах.