Чтение онлайн

Другие поклонники, не имеющие этого «подъемного механизма», не дающие ей этой энергии птицы, казались ей слишком приземленными. Они не увлекали ее в светлые дали, они хотели жить с ней, строить дом, воспитывать детей, разгребать трудности. Им не хватало глупости и романтизма. И она, рано или поздно, расставалась с ними со всеми без сожаления и без жалости.

Гоша окончательно убедил ее в своей необходимости, когда, перелетев из конца в конец всю Россию, перебрался из прибайкальского провинциального Нижнеудинска – места красоты отчаянной, в Ленинград, город ее мечтаний, основанных, как оказалось, на генетическом коде – пятьдесят лет назад здесь родился ее отец. Ленинград поставил жирный штамп в ее паспорт. Гоша был влюблен и очень терпелив. Ксюша была капризна и очень взрывоопасна.

Он, как воин, увлеченно занялся борьбой с ее недостатками.

«Ты тогда чуть не сломала меня, – сказал Гоша ей через много лет.

Но Ксюша к этому времени уже знала, что битва была ему необходима. Что битва была формой его существования. Что побежденных и сдавшихся он не терпит, а уклоняющихся по разным причинам от сражения – по убеждению или из-за слабости – просто оставляет позади и скачет дальше, не останавливаясь и не оборачиваясь.

В первые годы их совместной жизни он часто, сам того не желая, разочаровывал ее. Её пугала и утомляла его чрезмерность, его готовность и терпимость. Спустя тридцать лет, они поменялись местами. Теперь она будила в нем неизбывное раздражение и разочарование. К своим пятидесяти с лишком она не сделалась ни важной фигурой в обществе, ни царицей по стати, на которой у каждого встречного невольно останавливается взгляд. Ее моложавость уже давно не вдохновляла его.

Впервые приступ неприязни и разочарования Гоша почувствовал намного раньше (очень давно) – года через три после свадьбы. В какой-то миг у него будто бы открылись глаза. Оказалось, что на свете есть красотки и поярче, и повиднее, и поинтереснее его жены.

Они, теперь уже втроем, вместе с маленьким сыном, сделали масштабное перемещение в пространстве, большой скачок в глубь страны, на восток, на Урал, в Пермь, Гошин родной город. Здесь у него была своя квартира, многочисленные друзья и подруги, старые связи и привязанности. Каждый уголок здесь был ему знаком и наполнен смыслом и переживаниями. Он окунулся в свою студенческую юность и обнаружил много забытых радостей.

Через полтора года после переезда у них родился второй ребенок. Ксюша после рождения дочери как-то вытянулась, поблекла, глаза ее сделались площе и тише. Она уже не воевала за свою независимость, не обижалась по любому поводу. Ребенок словно вытянул из нее излишки дурной энергии (силы), и она сделалась тише и мягче. Тайфуны, то и дело возникавшие в пространстве вокруг нее, поутихли, молнии почти иссякли, и Гоша вдруг очнулся, пробудился и заскучал. Штиль – не его стихия, как оказалось.

Он огляделся вокруг. Все находилось рядом: молодые, бойкие, полные жизни и радости и готовности к сопротивлению. Соседка, приятельница жены, пусть замужняя, но мила и легка неимоверно. Сначала Гоша, словно обретший вновь зрение, любовался издалека, удивлялся, восхищался, сравнивал свое поднадоевшее и чужое, блистающее яркими гранями, потом подпустил во взгляд огня, придал убедительности речам, обворожил, насколько было возможно. Говорить красиво он умел – умница и хитрец непревзойденный. Приятельницы жены, вхожие в дом, почуяли охотника, напряглись, засияли глазками, заблистали шерсткой.

«Я однолюб, – повторял Гоша, как мантру. – Одновременно не могу любить больше одной женщины»

Он не врал нисколько. Как только малое его чувство подросло и стало разбухать, как огненный шар, а в ответ на его искреннее восхищение разгорелся живой огонек чужой приязни, он напрочь охладел к своей жене. Все было честно: единовременно любить мог только одну женщину. К своей родной Ксюше он теперь чувствовал только все нарастающие раздражение и неприязнь. Да, черт ее дери, чего она здесь ходит в старом домашнем халате, несет всякую оторванную от жизни, романтическую чушь, когда есть рядом живое пламя, и Гоша чувствует его тепло.

А как невыносимо сладко нежиться в этом огне!

Гошино раздражение, бывшее оборотной стороной его когда-то пламенной любви, обладало силой немалой. Это как атомный реактор: и свет с теплом производит, но и губительное излучение рвется из него наружу. Ксюша вдруг хиреть и чахнуть начала. Там болит, здесь колит, здесь давит. Сама не понимала, откуда в двадцать семь лет у нее взялись такие болячки.

Ее мятущаяся душа с рождением второго, наоборот, улеглась, остепенилась, размякла. А тут такое! Ляльку соперницу она почувствовала сразу, вот только как с этим бороться, ума приложить не могла. Плакать? Ругаться? Стыдно! В ее представлении, отвергнутая жена вызывала только жалость и насмешку, а жалость по отношению к себе Ксюша не любила. Что ж она, убогая, что ли. Из советских книг, на которых выросла, она знала, что жалость– наихудшее чувство, унижающее достоинство человека. Вот и затихла Ксюша со своей болью. Никому не сказать. Ничего самой не сделать: двое маленьких детей на руках и муж, заглядывающий в чужой огород. Куда податься. Поехала на месяц в деревню, к родителям.

Гоше в это время тоже было непросто. Любовь к прекрасной кудрявой золотовласой Ляльке нарастала день ото дня, а Лялька тем временем занята была пустым. Муж ее, красавец-абхаз никак не мог пристроиться на достойную работу. В начале девяностых всех носило с места на место. Кто-то ваучерами торговал, кто-то жвачку и колу реализовывал, а остальные мечтали о работе. Денег не было. Лялька переживала, муж Ляльки злился, Гоша жег понапрасну любовный костер. Понапрасну? Да нет, оказалось, не напрасно. И с ее мужем Ляльки не напрасно вел разговоры о взбалмошных женщинах. Настал день, собрал Лялькин муж чемодан, и был таков – нечего женщине его мужское достоинство унижать. Вышел вон и не оглянулся. Уехал к родителям, в Абхазию. Даже маленький сын удержать не смог.

Понял Гоша, что судьба приподносит ему щедрый подарок за все его долготерпение и упорство.

«У меня всегда были самые красивые женщины, – хотел похвастаться он, но вслух не сказал. Только подумал.

Теперь он знал свою силу, знал, что его душевный огонь может творить чудеса, Расправил Гоша крылья, и полетел.

Ксюша, конечно, видела метания мужа, видела и страдала. Но сделать ничего не могла в своем положении: работы нет, дома своего нет, двое малышей на руках. Рассказать о своей беде никому не решалась. Поплакала Ксюша, а потом скрепилась – что делать, значит, придется так жить.

Гоша тоже страдал, ощущая абсолютную невозможность такого мироположения. С любимой женщиной соединиться на веки вечные или хоть на ближайшие несколько лет, он не мог, потому что женщина еще не покорена была окончательно, еще упиралась, как дикая кобыла. Да к тому же: была у него еще живая жена, пусть безынтересная, но которой обещал заботиться до самой смерти. И были еще дети, которых не любить не мог, и оставить не мог. Малы очень.

Это был первый случай Гошиного большого раздражения и нетерпения к Ксюше. Те, что случались раньше, связанные со ссорой или обидой, были короткими, как укол, а теперь нетерпение разрослось, а раздражение стало постоянным и непреодолимым. Развестись? Никак. Все ополчатся. И родители тоже. И детей потерять, своих, родных – на это он пойти не мог. Иногда он думал: «Вот бы Бог освободил меня!» Но в Бога он не верил, а уж в открытую костлявую призывать ему воспитание не позволяло, хотя и были иногда такие мысли, что греха таить.

Через пару лет все устаканилось. Или Ксюшу Бог уберег. Или Гошин верховный смотритель забеспокоился о его душе.

Родители Гоши, постарев, решили перебраться поближе к внукам, что-то построили, как жители крайнего севера, под бывшим Ленинградом, а к тому времени уже Петербургом, что-то продали, и Гошину пермскую квартиру, в том числе. В результате, оказалась Ксюша со своими двумя детьми и повзрослевшим романтиком Гошей прямо под боком у свекра и свекрови, стена к стене. Двери квартир в один коридорчик выходят,

Гоша уезжал из Перми со сложными чувствами. С Лялькой так и не сложилось – уж очень своенравная девица была, но и забыть такую королевишну было ох как непросто. Но уехал. Потом еще раз наведался в Пермь. Вернулся к Ксюше, до конца уверившись, что ничего не выйдет. К Ляльке к тому времени уже новый гражданский муж прибился.

Ксюша, понимая, с какой целью поехал Гоша в Пермь, день проплакала под экспрессивную музыку Вивальди. Поплакала и успокоилась, дав себе обещание, что больше никогда и ни одному мужчине не позволит она себя обидеть. Выходит, что совершил тогда Гоша преступление – убил в Ксюшиной душе доверие.