Дорга, ведущая к храму, обстреливается ежедневно
Шрифт:
По госпиталю летают стайки юных практикантов, студентов Нальчикского мединститута. Старшие товарищи отзываются о них с уважением: «Если на практику сюда, а не куда поспокойней приехали — значит, не случайные в нашем деле люди»:
— Один практикант на днях ассистировал нам на операции: хороший парень, интересуется хирургией — чувствуется, что из него толк выйдет. Сейчас ведь идти в медицину особого рвения у молодых нет — тяжелая, низкооплачиваемая работа. Но нас жвачкой торговать не заставишь, хоть миллионы давай! Это не бизнес, а спекуляция кругом идет, и в Сургуте и в Москве, только вам материально тяжелее живется, у нас все-таки заработки повыше.
— Семьи не боялись вас сюда отпускать?
Михаил пожимает плечами:
— Нормально поняли — на войне как на войне. Вы правильно отметили — мы вечно чего-то боимся. Но ведь именно мы — сами! — должны определять жизнь своей страны. А то в российском руководстве сейчас находятся люди, которые, как чеховский человек в футляре, всегда боятся — как бы чего не вышло. Но Россия же имеет громадное влияние на судьбы народов нашей бывшей страны, она должна, просто обязана помочь Абхазии: горстка народа бьется с такой махиной…
Прощаемся — врачам пора на очередную операцию. Уже за дверями Вячеслав тихонько говорит:
— Вам они еще многое из скромности не сказали. Ведь, как и мы, работают круглые сутки, живут прямо тут, в госпитале, Николай Васильевич своим огромным опытом делится. Кстати, привезли с собой на 60 миллионов гуманитарной помощи — около тонны медикаментов, перевязочный материал, инструменты — собрали подарок сибирские коллеги. Когда такие люди приезжают, тверже веришь: справедливость — на нашей стороне. И усталость уже не так чувствуется…
— Знаешь, есть такой карточный пасьянс, по преданию, его придумала сама Мария Стюарт. Он вообще-то простой, вот только складывается очень редко, и есть поверье, что это происходит перед какими-то значительными событиями: у самой Марии он сложился единственный раз — накануне дня ее казни. И вот 13 августа я вечером вдруг решила его раскинуть — получилось! Я подумала — ошибка, раскинула еще раз. Опять сложилось. Я, дурочка, обрадовалась — не иначе как замуж выйду! А на следующий день война началась…
Мы с Макой сидим на лавочке в госпитальном дворе — надеялись спастись от духоты ординаторской. Но и здесь полуденный воздух густой от зноя и скороговорки кузнечиков. Несколько разномастных собак, млеющих поодаль, ленятся даже хвостом вильнуть.
— У нас уже целый собачий приют при госпитале образовался: хозяева уезжают, а своих дворовых псов бросают на произвол судьбы. А вот этот, Черныш, — он вообще беженец из Шромы, прибыл вместе с ранеными на санитарной машине. Парень-шофер рассказал: пока раненых заносили, песик забился под носилки и ни в какую вылезать не хотел. Не было времени с ним под обстрелом возиться, да и жалко. Так вот и спасли Божью тварь…
Идиллию нарушают протопавшие мимо нашей лавочки мужики с автоматами. Беженец Черныш недовольно косится вслед.
— А знаешь, какой у меня был первый раненый на этой войне? Когда в Сухуме началась стрельба, я с перепугу побежала к подруге в соседний дом. Смотрю — дверь квартиры настежь раскрыта, в комнатах все вверх дном и тут истошный вопль: «Сто-о-й!» И вижу: на кровати в позе роженицы лежит здоровенный окровавленный детина с автоматом. «Опустите автомат, я врач, окажу вам помощь». Подхожу, осматриваю: ого! — пулевое ранение прямо между ног, мошонка вдребезги! Я рву халат подруги на бинты, спрашиваю: «Откуда ты сам?» — «Из Телави». — «Ага-а, — думаю, — ты сюда из Телави пришел порядок наводить… Метко стреляют абхазские воины!» Перевязала, подошла к окну — там как раз напротив стоит Первая городская больница, кричу по-русски: «Помогите, раненый!» Никого и ничего. Понятно — там почти одни грузины работали. Тогда я то же самое — по-грузински, я от соседей немножко научилась. Тут, смотрю, зашевелились, выбегают с носилками, значит, пора мне исчезать. И, пока я бежала домой, я всеми силами души молилась, чтобы не встретить никого из знакомых! Потому что платье мое белое все в крови и сперме, и запах совершенно недвусмысленный, попадись я кому-нибудь на глаза, уже никогда в жизни бы не доказала, что не утратила чести! И, видно, Бог на меня посмотрел — ни одной живой души по дороге не встретила.
Но самое интересное — на днях соседи мои сухумские эвакуировались и рассказали, что меня недавно искал какой-то громила с ящиком тушенки. Вот ты представляешь, как они вычисляют! А соседка по площадке, грузинка, на него погнала: «Ты ей тушенку принес, а она фашистка, она сейчас в Гудауте, против нас воюет!» — «Ну и пусть воюет, она доктор, она мне жизнь спасла! Тогда бери хоть ты этот ящик — не обратно же тащить!» И ведь не постеснялась эта змея, взяла и даже ни с кем из соседей голодных «гонораром» моим не поделилась…
А теперь я раненым, что через мои руки прошли, уже и счет потеряла — круглые сутки работаем. И еще за маму очень беспокоюсь, она в оккупации, в селении застряла. Я сначала представляла, как здорово будет: мы село освобождаем, а мама меня ждет, встречает. Кто ж думал, что это все так всерьез затянется! Теперь вот дни и ночи думаю, как бы только мне ее вызволить…
На дверях кабинета, где живут офтальмологи Лепихины, самодельный плакатик: «Здесь живут врачи» — и большой Глаз. Наташа чистит картошку для супчика:
— Хуже всего то, что нет микроскопа и другой необходимой аппаратуры для микрохирургии. По сути дела, работаем топором, а ведь это все-таки глаза… Я двадцать лет оперирую, с такими повреждениями до сих пор сталкиваться не приходилось, но ничего, делаем, что можем. Ведь в сочинских больницах одно содержание раненого в пять тысяч в день обходится! Так представляешь, сколько мы с Володей денег Абхазии сэкономили?
Саратовскую больницу, где работают супруги, на два месяца закрыли на ремонт, а тут приехал врач-абхаз, знакомый их главного: очень нужна помощь хирургов-окулистов. Володя тут же согласился.
— Я, как узнала, сразу: «Тоже хочу!» Володя рассердился — нечего, мол, там бабам делать! А когда поехала в аэропорт провожать, тихонько у Джамала спросила: «Второй хирург вам не нужен?» — «Конечно, очень нужен!» И ты знаешь, за эти три дня, пока сама не прилетела, я за мужа вся извелась, от телевизора не отходила! А теперь — вместе, и мне спокойно.
Отпуск у супругов без содержания, да и он уже кончился. Денег здесь не получают, спасибо, главврач саратовский — порядочный человек, рабочие дни ставит. Зато абхазы щедро платят любовью и благодарностью, зовут и в гости в село, и на рыбалку.
— Мы тоже здешний народ полюбили. Обидно только, что наши возможности не до конца использовались: могли бы за это время и профилактические осмотры провести, и консультации дать. Теперь вот уговаривают остаться насовсем. В этой больнице раньше работал хирург — кстати, очень неплохой, я одну бабушку смотрела, он ее десять лет назад оперировал — красиво сделано! Но он грузин, кто знает, вернется ли. И я уже Володе говорю: «Может, правда, останемся? Ну что у нас в Саратове — двадцать человек хирургов! А здесь на самом деле нужны будем людям…»